Перуница

» » "Роднички". Николай Верещагин

Культура » 

"Роднички". Николай Верещагин

"Роднички". Николай Верещагин

Две главы из повести Николая Верещагина "Роднички". Роднички это название посёлка на Урале, куда была направлена группа студентов филфака для прохождения практики. Их задача была запись старинных песен и приданий от местных старожилов. На фото автор, на мой взгляд очень интересен и заслуживает внимания. Его страница на Прозе.ру http://www.proza.ru/avtor/vereshagin44


ГЛАВА 6

Со стариком Лунгиным им просто повезло, и Антон воспринял это как должное с какой-то тайной, горделивой уверенностью, что в Родничках ему во всем будет удача и никаких огорчений и забот. От Лунгина они в первый же день записали столько сказок и преданий, что другие все вместе не собрали и половины этого в тот день.

Варфоломей Федотыч был старик лет за семьдесят, седой, с сивыми прокуренными усами, с такими же сивыми нависшими бровями, и вид имел неприступный. К нему было боязно подходить, и ребята двинулись было мимо, но старик сам окликнул их: «Здорово, милки! Видать, нездешние?..» Он смотрел на них совсем не сердито, скорее даже ласково, явно собираясь потолковать. Они объяснили, кто такие, зачем приехали, и старик прямо обрадовался: «Дак вы, милки, прямо в точку попали. Я вам все как есть обскажу. Айда в хату!..»

В горнице старик усадил их за стол, напоил холодным
квасом. Сам достал жестяную коробку с табаком, оторвал уголок газеты, не спеша смастерил самокрутку внушительных размеров.

- Дак чего вам сказывать-то, сказку али бывальщину какую?

- Да вот про завод, про поселок, - заторопился Кеша, раскрывая тетрадь. - Нам сказали, что Демидов завод построил...

- Э-э, милой. У нас эдак-то говорят: не колоти клин под овсяный блин, погодь, накалится - сам отвалится, - складно и весело ответил старик. (Кеша с ходу записал.) - Тут с самого Петра Первого, императора, - значительно поднял он палец, - начинать надо. - Он не спеша раскурил цигарку и с явным удовольствием, со вкусом большого любителя поговорить, начал так:

- Тут дело таким путем было. Слыхал я от стариков, что будто царь Петр приезжал на Урал железную руду искать, а она, матушка, тут прямо сверху лежала. Он, как увидел ее, так и ахнул: «Вот этого-то только нам и надо». Железо-то он, сказывают, больно любил и большой толк в нем знал, потому как сам кузнец был, и кузнец наипервейший...Перво-наперво он из уральского железа сковал подкову. Он, слышь, усилок был и подковы голыми руками разгибал, а эту не мог разогнуть. Потом он сковал меч и стал его пробовать. Рубил им чугун, железо, камни - и все, как репа, пополам разлетается. А меч даже не затупился. Потом он отлил пушку и зарядил ее тройным зарядом, выпалил из нее, и ничего ведь, сказывают, сдюжила, не разорвало ее... Тогда заставил Петр тульских кузнецов пушки делать и сабли, а сам поскакал в столицу и стал собирать войско. Небось слыхали, город у нас такой Полтава есть. А в ту пору шведский царь Карла своим войском войной шел на нас. Вот царь Петр собрал войско, а к тому времени пушки и сабли с Урала подоспели. Петр сел на коня и повел войско на шведов. И как начали наши войска из пушек палить да саблями рубить! Утром начали, а к вечеру дотла всех решили. Вот оно как дело-то было. Уральское железо завсегда Россию выручало.

- Это уж после, - продолжал он, - по указке Петра еще заводы строить начали. Тут скоро и к нам Демидов пожаловал. Ему на постройку железоделовательного завода грамота была дадена. Стал он приглядывать место для постройки завода. А тут все сподручно. Из озера река течет - ее удобно плотиной перегородить, недалеко руда, и прямо поверх земли лежит, тоже и лесу, строевого и для топлива заводу, конца-края не видно. Опять же Чусовая для сплава железа близко.

Людей для постройки завода набрали, как у нас говорят, «с неба и с Волги». Привезли сюда тульских крепостных крестьян, принимали беглых из тюрьмы, а все больше каторжных брали, одним словом, всех, кого можно было взять. Набралось таким путем людей, а об житье-то не заботились, домов не было, люди жили в землянках. Провиант тоже плохо доставляли. Народ голодал, болел, которые умирали. А раз такая пропащая жизнь, то, известное дело, пошло большое недовольство среди рабочих. Как Пугачев пошел помещиков да заводчиков громить, то сейчас же послали к нему своих людей с просьбой, чтобы он пришел скорее и освободил народ. Рабочие для его войска отлили пушки, забрали какие были припасы на заводе и ушли с Пугачевым.

- После, как притихло пугачевское восстание, Демидов, другой уж, сын али внук того, первого, снова набрал рабочих и завод пустил. Но недолго Демидов после того заводом владел-то, продал, а сказывают, в карты проиграл графу Строганову. Ну, тому, видно, что-то не поглянулось или же государству так понадобилось - вишь, в те времена война с французами была, а для войны, известное дело, сабли да пушки нужны - и завод таким путем перешел в казну. Когда завод перешел в казну, народ сперва больно обрадовался, думали, что жить им лучше будет, но не тут-то было. «Отруби ту руку по локоть, которая к себе не волочит». Так и заводская администрация. Не знаю, много ли прибыли давали казне, но сами-то себя не забывали, каменные дома понастроили, а рабочих-то зажали, никакой возможности житья не было. Робили по двенадцать часов, заработки грошовые, да к тому же еще штрафы да обсчеты - получать-то и нечего было. Опять пошло недовольство среди рабочих.

Ну, в семнадцатом годе известное дело, революция. А в восемнадцатом, как белочехов прогнали, ничего, жить стало можно. Только в тридцать шестом году совсем закрыли завод. Тогда ведь уже Тагильский комбинат построили, на Магнитке домны пустили. Домны-то разве эдаки? Я сам-то раз бывал в Тагиле, глядел. Грома-адные! На верх посмотреть, так шапка свалится. Они, известное дело, чугун не пудами считают - тоннами. Вот и взбрело начальству-то в голову, мол, дорогой у нас чугун, невыгодный. А того, умные головы, в толк не возьмут, что у нас железо особенное. Оно хоть и накладно, да такого на большой домне не получишь.

- Да-а, - со вздохом протянул старик. - Когда завод-то закрыли, сколько народу без настоящего дела осталось. Которые совсем из Родничков подались, которые здесь где пристроились. Я сам-то пять лет на лесоповале робил... А сорок первом, когда Гитлер на нас напал, война началась, опять завод пустили. Тяжело было пускать-то. Мужики все на фронт ушли, остались старики да бабы да малолетки. А сдюжили. Наше родничковское железо тоже на танки шло. И от нас фашистам доставалось.

- Через Роднички, получается, вся история прошла, - сказал Антон.

- А как же! Ты не смотри, что здесь вроде глухомань.
В самом ядрышке живем. Без нашего железа ни одно дело в России не обходилось. Потому как железо - первая надобность в государстве.

Старик досмолил самокрутку до конца, темным от несмываемой копоти корявым пальцем неторопливо придавил в блюдце тлеющий окурок - будто и не жжется ему огонь. Потом он вдруг нагнулся, пошарил под лавкой и с хитроватым видом выставил на стол поллитровку.

- Мать! - бодро окликнул он. - Ты б чо закусить дала! Огурчиков, чо ли, груздей ли достала...

- Куды огурчиков, - откликнулась с другой половины старуха. - Обед вон поспевает.

Ребята, увидев, куда дело клонится, поднялись.

- Нам нельзя, - сказал Кеша. - Нам еще много домов обойти надо.

- Мы вроде как на работе, - поддержал его Антон.

- А то, может, выпьем по маленькой? - с надеждой спросил старик. - Старуха счас обед сгоношит.

- Спасибо, - сказал Антон. - Но нам сейчас нельзя. Работа... Как-нибудь в другой раз.

- Ну, ежли так, - заметно разочаровался Лунгин. - Ежли на работе, тада ладно...

Он вышел проводить их до ворот. Дом Лунгиных стоял высоко, и от ворот был виден весь как на ладони завод и за ним большая часть поселка. Завод дымил своей единственной трубой, из цехов доносился будничный, рабочий гул.

- Дымим помаленьку, - сказал старик и вдруг опечалился, помрачнел лицом. - Недолго те дымить-то осталось...

- Почему? - спросил Антон.

- Закрывать завод собираются: маломощные мы теперь. Сейчас ведь Тагил, Магнитка, Северсталь, а нам куда... Я вот тоже теперь маломощный стал, а ране-то - быком не сдвинешь. Маломощные мы теперь, - повторил он, глядя на завод. - Помирать нам пора...

Ребята попрощались со стариком за руку и пошли
дальше. Антон на ходу оглянулся: старик Лунгин все стоял у ворот, сутулясь, и смотрел в сторону завода.



ГЛАВА 7

В деревне или в поселке быстро знакомишься с людьми -приезжие всегда на виду. Не прошло и трех дней, как все в Родничках уже знали студентов, незнакомые люди здоровались с ними на улице, и они привыкли здороваться с каждым прохожим. Антону очень нравилось это. «Здравствуйте!» - приветливо говорил он какой-нибудь старушке с палочкой в руке, попавшейся навстречу, и она, приостанавливаясь, отвечала ему охотно и ласково: «День добрый, сынок!» И всякий раз было хорошо это слышать - казалось, что все здесь любят его, что каждому он приятен по какой-то причине или даже без всякой причины, просто симпатичный молодой человек.

Теперь студентов все реже расспрашивали, удивляясь, зачем им старые песни, которые теперь уж мало поют, когда новые вон по радио хоть целый день слушай. Объяснение, что для науки, всех устраивало: мало ли что для науки требуется. Антон, который ехал на практику без всякого интереса, а просто по обязанности, скоро старинными песнями увлекся. По университетским лекциям, по более чем поверхностному знакомству с академическими сборниками фольклор представлялся ему предметом скучным и нежизненным, чем-то вроде палеонтологии, занимающейся описанием давно вымерших видов. Теперь же, когда он слышал старинные песни и сказки от живых людей, от стариков и старух, которые не вычитали их из книжки, а переняли в живом звучании от прошлых поколений, в них открывалась ему и красота, и живая суть. Текст старинной протяжной, проголосной песни в сборнике может показаться просто скучным и малопонятным, но в звучащей песне, в ее повторах и переходах, в страстных формулах ее жалоб и заклинаний, текст этот оживает, наполняется глубоким чувством и смыслом; в звучащей песне все оттенки настроений, от хватающей за душу тоски до безудержного веселья, невольно захватывают тебя.

Люди принимали их приветливо, но петь вот так среди бела дня, ни с того ни с сего, да еще перед городскими ребятами, которые все это с серьезным видом записывают в тетрадку, не решались. Приходилось уговаривать: да вы нам хоть слова продиктуйте. Старушка начинала диктовать слова, но скоро сбивалась. «Нет, эдак-то без припеву не помню». Начнет напевать потихоньку, потом увлечется, споет еще что-нибудь. Некоторые песельницы отказывались петь в одиночку, мол, ничего у них не получится. Старинные песни протяжные, проголосные, их надо на голоса петь, они только артельно поются, а так в песне цвету да разводов мало. Вот кабы вместе, артельно, то лучше спели бы. Решено было собрать их всех вместе. Анастасия Ивановна Мыльникова, женщина еще не старая, но большая любительница петь и знающая к тому же много старинных уральских песен, предложила собраться у нее в доме, а нет, так вон на завалинке - погода тихая, ясная.

Целый день ребята ходили по домам собирать и уговаривать песельниц. Одной старушке даже грядки пропололи, чтобы она освободилась к вечеру. Дел у женщин по горло: хозяйство, скотина, огород, за внуками присмотреть, всех накормить, обстирать, но, услышав, что хор собирается, многие обещали прийти. Федосью Степановну Рогозинникову, о которой они слышали, что это главная запевала и без нее хор не сладится, ребята оставили напоследок, чтобы обязательно уговорить ее и прямо привести с собой. После обеда они зашли к Мыльниковой, и та еще раз объяснила им, как пройти к Федосьиной избе. «Мимо амбара, а потом задами через Татариновых - вона дом их видный, с резной кровлей - а там налево в переулок, и пятый дом от угла Федосьин». Они пошли, как им объясняли, свернули в указанный переулок и... притопали к себе домой, но с другой стороны.

- Слушай, - сказал Кеша. - Мы, наверно, не туда повернули.

Антон недоуменно огляделся, но тут до него дошло, и он громко захохотал.

- Ты чего? - вскинулся Кеша.

- Туда, туда свернули, - смеялся Антон. - Как нашу
хозяйку зовут? Тетя Феня?.. Федосья значит. А как ее соседка через плетень кличет?..

- Степановна... - сказал Кеша и залился своим визгливым смешком. - Во номер!.. Скажи - не поверят.

Они ввалились в избу с красными от смеха лицами.
Тетя Феня возилась у печки.

- Долго же мы вас искали, - смеясь сказал Антон.

- Что так? Али дорогу забыли?

- Как вас зовут забыли, - сказал Кеша. - Все только и толкуют: Федосья Степановна в Родничках лучшая песельница, а мы по всему поселку ищем и не знаем, что у нее живем. Теперь мы от вас не отстанем..

- Болтают люди, - сурово сказала она. - Язык без костей. Какие уж песни, одне стародавни, которые нынче уж не поют. Ноне все больше стиляжные: стучит, бренчит, а в толк не возьмешь...

Вечером, едва дождавшись, когда тетя Феня подоит корову, разольет молоко по кринкам и снесет его в погреб, ребята снова пристали к ней, говоря, что их ждут у Мыльниковой. Федосья Степановна не спеша переоделась, повязала голову цветастой косынкой и отправилась с ними.

Возле дома Мыльниковых уже собирался народ. Девочки с тетрадками и карандашами наготове примостились на бревнах, сваленных у ворот. Эльвира Сергеевна озабоченно их инструктировала. Валентин с Гришей тянули из дома через окно подводку к магнитофону. Подходили, привлеченные необычным многолюдьем, соседи, подходили узнать, в чем дело, да так и оставались в компании. Мужики курили в сторонке, подшучивая: «Эко дело, песни петь! Да ты поднеси мне хотя б косорыловки за рупь двадцать - я те не столь спою». - «...Даром песни не поют, а по рюмке подают». Бабы тесно сидели на лавочке у ворот, на завалинке, а кому места не хватило, на табуретках, вынесенных из дома. Были они принаряженные, в цветастых платках, в выходных кофточках, но вели себя, разговаривали между собой так, будто все эти приготовления их не касаются, будто просто собрались посудачить на досуге.

Солнце садилось за край озера, синие тени пересекали
улицу во многих местах, чередуясь с широкими полосами закатного света, медово обливающего стены домов, золотящего окна Все было готово для записи. Валентин проверил микрофон, пощелкав по нему ногтем, сосчитав «раз, два, три...», а потом добавил, улыбаясь: «Начинаем концерт старинных песен. Исполняет хор поселка Роднички». Он повернул ручку на воспроизведение, ткнул клавишу, и магнитофонный ящик повторил все слово в слово, будто передразнивая его. Женщины засмеялись: «Ишь ты, попугай какой!»

- Ну что, бабоньки, - бодро сказала Эльвира Сергеевна. - Споем песню, что ли?..

- Дак какую надо-то?

- Старинную. Вы уж сами выбирайте.

Бойкая Шульгина предложила, стрельнув глазами:
»Стонет сизый голубочек». Все посмотрели на Федосью. «Нет, не к настроению», - отмахнулась она. «Навек, навек осиротала», - подала голос еще одна из песельниц. Федосья сурово покачала головой. «Течет речка по песку...» - предлагала Шульгина и даже затянула, игриво поводя глазами: «Течет ре-ечка по песку-у...»

Федосья будто и не слышала. Она, казалось, была недовольна чем-то, будто нервничала. Темные, узловатые руки ее не находили себе места: то сцепит пальцы, то теребит платок. Глаза у нее сделались беспокойные, глубокие, что-то распирало ее, а она как будто крепилась, как будто не хотела поддаваться какому-то то ли горькому, то ли светлому и очень сильному переживанию. Антону даже показалось, что сейчас слезы выступят у нее на глазах. Ему стало не по себе: может быть, обидели ее чем или стронули в душе что-то тяжелое. Женщины присмирели, молча теребили платки. Одна только Шульгина будто не замечала, что делается с Федосьей: очень уж хотелось спеть перед городскими, показать свой голос. Она то ободряюще подмигивала студентам, ничего, мол, сейчас споем, то заглядывала Федосье в лицо, бормоча скороговоркой. «Ну, может, частушечки, а?.. Может, частушечки?..»

Федосья вдруг глубоко вздохнула, провела кончиком
платка по сморщенным губам, наклонила голову и запела
очень тихо, вполголоса, будто для одной себя:

Ах, не одна-то, не одна
Ах,
Во поле доро-о-о...
Ах, во поле дороженька...


Голос у нее был несильный, надтреснутый. Она даже
и не пела, а выговаривала слова, будто причитала. И оттого, что она не враз, не в один прием выговаривала слова, будто в стесненной груди дыхания не хватило, вся грусть-тоска этой песни захватила слушателей сразу. И женщины, ни звуком ни движением не откликнувшиеся на первые слова, вдруг согласно и звучно подхватили напев, поднимая:

В поле пролега-а...
Эх,
В поле пролега-а-а...
Ах, в поле пролегала...


Федосьин голос пропал в хоре, слился с ним. Еще заметна была в хоре и слабость, и шероховатость голосов, но властная сила песни, ее простые, но словно наполненные каким-то другим смыслом, так нелегко выговаривающиеся слова уже захватили душу томительной светлой печалью.

Ах, да частым е-е-е...
Ах, ельничком, бере-е-е...
Ах, ельничком, березничком
Она зараста...
Эх, Она зараста-а...
Ох, она зараста-а...
Ох, она зараста-а-а-а-ла-а-а...


Печаль угасала в затухающей протяжности последнего звука последней строки, глохла в этом замирающем «а-а...» - и вновь, неведомо откуда взяв звучную силу, горькой страстной жалобой выплескивалась в следующей строфе. Голос каждой из песельниц был, может быть, слаб и немощен, и куда ему вытянуть, вынести, поднять из глубочайших глубин эту томящую душу тяжесть, но трепещущий, готовый упасть, рассыпаться звук подхватывали другие вступившие женские голоса, и так, сменяя друг друга, то подхватывая мелодию, то бережно отдавая ее, они сами и творили песню и чутко внимали ей. И песня нарастала, падала, изнемогая, и вновь нарастала, вся в дивно сотканных переливах, неожиданных падениях и взлетах, в глухих и звенящих переходах, мощная и бесконечная...

Ах, что не белою поро-о...
Ах, белою поро-о-о...
Ах, белою порошею
Ее заноси...
Эх,
Ее заноси...
Ах, ее заносило.
Ах, что нельзя-то ли нельзя
К милой в гости е-е...
Ах, к милой в гости ехать,
Не прое-е-е-хать.
Эх,
К милой в гости ехать,
Не прое-е-хать...


На высокой последней ноте женщины разом оборвали песню. Возгласы одобрения раздались из толпы. «Вот она, настоящая-то песня», - сказал кто-то, и ему поддакнули: «Да, уж за душу берет». Несколько женщин перешли из толпы слушающих к песельницам, им, потеснившись, дали место. От похвал и от хорошо спетой, душевной песни женщины оживились, они улыбались, поправляли платки и охорашивались. И Федосья Степановна вместе со всеми просветлела лицом, суровости ее как не бывало.

Распевшись, женщины пели одну за другой, и все песни: и свадебные-величальные, и семейные, и любовные, и хороводные, и протяжно-грустные и залихватски-веселые звучали у них красиво и цельно. Антон заметил, что иногда кто-то из них не знает песню целиком, и, не зная куплета, они смолкали, не боясь, что песня замрет, оборвется без них, а в нужный момент снова вплетали свой голос в хор, это не нарушало стройного звучания песни, эта как будто бы случайная, и в то же время гармоничная смена и перебивка голосов придавала песне какую-то полифоническую глубину и объемность. Здесь песня принадлежала всем, ее не вчера сочинили - она была вечной, и пели ее так, как пелось, как выговаривала песню душа.

И когда в тот вечер, уже при яркой луне, Антон сидел на берегу озера, мерцающего в лунном полусвете, и ждал Таню, в нем все звучали эти песни, и на душу вдруг лег такой безмерный счастливый покой, что он замер, боясь это в себе потревожить.

Николай Верещагин. "Роднички"

http://www.proza.ru/2014/05/27/899

http://www.perunica.ru/kultura/7951-rodnichki-nikolay-vereschagin.html  





Категория: Культура   Автор:

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера