Перуница

» » Мёртвая зона. Чернобыль

Разное » 

Мёртвая зона. Чернобыль

Мёртвая зона. Чернобыль

Мёртвая зона

У каждого журналиста своя судьба. Правда, многие из нас долго ищут свое призвание, свой путь в журналистике; иногда на это уходят годы. Я окончила факультет журналистики Ленинградского государственного университета в 1981 году и пять лет занималась, как говорится, «всем понемногу»: пыталась писать политические обозрения, пробовала себя в жанре очерка, дневала и ночевала в бригаде «информационщиков», обеспечивающих ежедневные «Новости» для газет. Вместе со мной (так уж получилось) почти постоянно работал мой университетский друг и коллега — Виктор Еременко. С Витькой мы дружили со студенческой скамьи, вместе ездили с общей компанией в палаточные походы на Чёрное море и вообще понимали друг друга с полуслова.

В январе 1987 года мы — опять же вместе! — устроились работать в солидное издание, в один из первых отечественных глянцевых журналов с неоригинальным названием «Жизнь». Несмотря на незатейливость названия, коллектив в «Жизни» подобрался хороший, не вредный, а платили там по меркам тех лет просто сногсшибательные зарплаты и гонорары! Судьба улыбнулась нам. Мы с Витькой благоденствовали в дружном «жизненном» коллективе до весны — пописывали необременительные статейки на общие темы, тратили денежки в свое удовольствие и надеялись, что так будем жить еще долго, лучше бы — всегда! И тут в наши двери постучалась журналистская судьба.

В конце апреля нас вызвал к себе главный редактор и сказал:

— Ребята, есть дело! Работа, которую, кроме вас, никто хорошо выполнить не сможет. Через две недели исполняется год с момента аварии на Чернобыльской АЭС. Надо сделать серию репортажей оттуда, из Чернобыльской зоны. Я нашел людей, которые помогут вам инкогнито попасть в Зону, покажут вам Припять, повозят по селам. Сами понимаете, в официальных материалах мы не заинтересованы, нам нужно увидеть Зону изнутри, побывать там, куда «нормальных» журналистов не пускают. Теперь самое главное. Наши немецкие коллеги предлагают за эти материалы...

Тут редактор назвал такую сумму, что мы на некоторое время онемели. Эта сумма могла обеспечить наше будущее на несколько лет вперед. Но я бы сумела отговорить Витьку от этой безумной затеи! Сумела бы, если б таким знакомым огоньком не загорелись его глаза в тот день в кабинете Главного. Как только я увидела этот блеск в Витькиных глазах, я сразу поняла, что в Чернобыль нам ехать придется. Потому что мой друг всегда был великим авантюристом, и любое приключение манило его с непреодолимой силой.

22 апреля 1987 года, когда вся наша, тогда еще большая и дружная, страна уже вовсю готовилась к первомайским праздникам, мы сели в самолет и отправились в Киев.

Хроника Чернобыля

26 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной станции в ходе эксперимента произошла проектная авария. Благодаря мужественной работе пожарников и обслуживающего персонала к утру аварию удалось локализовать. В настоящее время ситуация находится под контролем. Радиационный фон в Чернобыле и Киеве — в пределах нормы. Данных о погибших и пострадавших во время аварии на ЧАЭС нет.
Газета «Киевская правда», № 97, 12 мая 1986 года.


Итак, ранним апрельским утром 1987 года мы с Витькой оставили наш старый «Жигуленок» на стоянке перед аэропортом Пулково и отправились выполнять очередное журналистское задание. Согласно полученным от главного редактора инструкциям, мы гордо прошествовали мимо касс и постучали в дверь, на которой красовалась странная надпись «Спец-дежурный». Нам разрешили войти, и мы предъявили свои документы хмурому человеку в летной форме, который сидел за столом в тесном прокуренном кабинете. Хмурый человек молча кивнул и препроводил нас на взлетное поле, к трапу Ту-134. У трапа он почему-то вздохнул, пожал нам руки и, так и не произнеся ни слова, удалился в свой «спец-дежурный» кабинет.

Народ в самолете (который, разумеется, тоже был специальным) собрался самый «разношерстный»: были солидные дяденьки в костюмах и с «дипломатами», были веселые парни в джинсах и футболках, с видавшими виды рюкзаками за спиной. Все были слегка возбуждены. Чувствовалось, что там, куда мы собираемся лететь, жизнь протекает необычная, может быть, даже опасная...

Витька тут же перезнакомился с доброй половиной попутчиков, не отказался и от рюмочки, предложенной парнями в джинсовой экипировке, о чем-то серьезно пошептался с деловыми дяденьками в костюмах. В общем, активно вписывался в обстановку, старался разузнать как можно больше. Увы, никто ничего о своем предстоящем пребывании в Чернобыльской зоне, как я поняла, толком не знал. Летели туда добровольцы — инженеры, химики, шоферы, строители. Какие-то работы по ликвидации последствий чернобыльской аварии в Зоне продолжали вестись, вот на эти работы они и подрядились. Вроде радиация там уже совсем низкая, почти в норме, никакой опасности нет. Зато платят на этих работах хорошо, есть смысл потрудиться.

— Ладно, — сказал Витька, наконец усевшись рядом со мной в кресло, — прилетим, там все и увидим. Сами поглядим, какая она — Чернобыльская зона.

Хроника Чернобыля

25 апреля 1986 года, на Чернобыльской АЭС готовились к остановке четвертого энергоблока на плановопредупредительный ремонт.

Во время остановки блока по утвержденной главным инженером Н. М. Фоминым программе предполагалось провести испытания с отключенными защитами реактора в режиме полного обесточивания оборудования АЭС. Проведение подобного опыта в последние годы предлагалось многим атомным электростанциям, но все отказывались — слишком рискованно. А руководство Чернобыльской АЭС согласилось.

Как правило, программы таких работ готовят заранее, согласовывают с главным конструктором реактора, генеральным проектировщиком электростанции, Гос-атомэнергонадзором. Кроме того, такие испытания разрешается проводить только после глушения реактора. Реактор перед этим должен находиться в стабильном, управляемом режиме, имея регламентный запас реактивности.

Программа испытаний, утвержденная главным инженером Чернобыльской АЭС Н. М. Фоминым, не соответствовала предъявляемым к такого рода испытаниям требованиям.

За 2 недели до эксперимента на панели блочного щита управления четвертого энергоблока была врезана кнопка МПА— максимальной проектной аварии. Но врезана она была так, что сигнал этой кнопки был чисто имитационный. При срабатывании аварийной защиты (АЗ) все поглощающие стержни реактора падают вниз, врубается охлаждающая вода, включаются аварийные насосы и разворачиваются дизель-генераторы надежного электропитания. Включаются также и другие средства защиты реактора, которых даже в самой критической ситуации, как правило, бывает достаточно, чтобы избежать серьезной аварии. Все эти «защиты» и должны были быть выведены на кнопку МПА. Но кнопка эта на ЧАЭС была обыкновенной фальшивкой.

Это значит, что еще за 2 недели до аварии был нарушен главный закон атомной энергетики — обеспечение безопасности работы реактора. Но ни одного из руково­дителей станции это почему-то не обеспокоило...




День первый

От Петербурга (тогда еще Ленинграда) до Киева лететь недолго, меньше двух часов. Очень скоро наш самолет приземлился в аэропорту Борисполя.

Прямо к трапу подали автобус, и мы, на какой-то безумной скорости проскочив Киев, вылетели на трассу, ведущую к Чернобылю. Апрель, как и год назад, стоял на удивление жаркий, вовсю цвели сады вдоль дороги. Прекрасная земля лежала вокруг — теплая, ласковая, уже совсем летняя. Вот только машин на дороге было мало: за час быстрой езды мы встретили лишь два газика. Недалеко от Дидяток — первого КПП на пути к станции — автобус тормознул у обочины. Открылись двери, в салон легко вскочил мужчина лет сорока — невысокий, смуглый, кареглазый. Пожал руку шоферу, обернулся к салону:

— Кто тут журналисты? Покажитесь!

Мы с Витькой послушно подняли руки, как в школе.

— Меня зовут Володя Шинкаренко, — представился новый спутник. — Я, можно сказать, абориген, из Припяти после аварии не уезжал. Вы едете в город по моему приглашению, с вашим начальством мы все обговорили. Теперь так: вы, наверное, в курсе, что журналистам без специального разрешения въезд в Зону запрещен?

— Знаем! — дружно кивнули мы.

— Чудненько, — улыбнулся Шинкаренко. — Значится, сделаем так: сейчас вы ляжете на пол возле задних сидений, а мы с ребятами забросаем вас тюками с одеждой, которые автобус везет вахтовикам; тюки лежат в багажнике. Спросят на КПП, скажем: заело в багажнике дверь, вот и везем весь груз в салоне. Ребята с нами едут умные, никому не расскажут, правда? — он, посмеиваясь, осмотрел сидящих в автобусе.

— Пра-а-авда! — охотно откликнулись наши попутчики.

— Мы не болтливые! — добавил молодой паренек на переднем сиденье.

— И вообще нас это не касается! — поддержал его мужчина в костюме и с дипломатом на коленях. — Мы по своим делам едем, а вы — по своим.

— Вот и правильно, — мигом посерьезнев, похвалил их Шинкаренко. — Так и дальше мыслите, в том же ключе. Помните: Зона болтливых не любит. Здесь болтливый человек запросто пропасть может насовсем. Был и — нету. А где искать? Зона большая...

На секунду в салоне автобуса наступила тишина. Было как-то очень понятно, что наш новый знакомый уже не шутит. Мгновенье назад веселые глаза его вдруг стали холодными, а белозубая обаятельная улыбка исчезла, будто ее и не было вовсе.

— Ну, чего все загрустили? — снова заулыбался Шинкаренко. — Ехать надо! Вы, — он кивнул нам с Витькой, — устраивайтесь поудобнее на полу, а вы, ребята, кто-нибудь, помогите перетащить тюки из багажника!

Через пятнадцать минут мы смирно лежали на жестком, грязном полу автобуса, а сверху на нас были аккуратненько сложены тяжелые тюки. Правда, надо отдать должное Шинкаренко, он заботливо оставил нам несколько отверстий в «тюковой» пирамиде — чтобы можно было дышать.

Как и о чем шли переговоры на КПП Дитятки, мы не слышали и не видели. Вероятно, все образовалось наилучшим образом, потому что автобус наш очень быстро снова тронулся в путь. Ребята во главе с Шинкаренко бодро скинули с нас маскировочный груз.

— Вылезайте, нелегалыцики!— скомандовал Володя. — Вот, возьмите, — он протянул нам закатанные в прозрачные «корочки» прямоугольные картонки. — Это — ваши документы. В Дитятках они не годились, а на КПП «Припять» уже вполне сойдут. Там считают, что раз Дитятки пропустили, значит, все проверено.

Я заглянула в свой документ. Там были написаны мои имя и фамилия, кроме того, в графе «пункт приписки» было означено: НПО «Спецатом». На обратной стороне картонки красовалась печать: «05».

— «05» — это разрешение ездить по всей Зоне и заезжать в Припять, — пояснил нам Шинкаренко. — С такой бумажкой вы теперь здесь практически неуязвимы.

— А если нас спросят, кто мы, зачем и откуда? — с сомнением поинтересовался Витька.

— Не спросят, — усмехнулся Шинкаренко. — Я ж тебе сказал уже: в Зоне люди лишнего не болтают. И не спрашивают чего не надо. Тем более мы вас всех сейчас переоденем как положено.

Автобус свернул с шоссе на какую-то узенькую грунтовую дорогу и через несколько минут подъехал к железному ангару.

— Так, граждане, дружно выходим, — скомандовал Шинкаренко, — топаем в ангар и там переодеваемся.

В ангаре хмурые мужики быстро подобрали нам всем «пятнашку» и широкие кожаные ремни. К ремням прилагались острые узкие ножи в ножнах.

— Наденьте на пояс, — велел Шинкаренко. — В Зоне много диких собак развелось, бывает, бросаются на людей. Если кинутся, бейте в горло.

Мы с Витькой растерянно переглянулись. Нет, всякое, конечно, бывало в нашей журналистской жизни, но чтобы перерезать горло живому существу, пусть даже и собаке... Тем более — собаке!..

— Ничего-о-о! — словно подслушав наши мысли, усмехнулся наш проводник. — Когда она на вас кинется с оскаленной пастью, вы быстро свои интеллигентские штучки забудете! Как говорится, не до жиру, быть бы живу. Тут такие законы.

Переодевшись, тронулись дальше. Наших попутчиков шофер высадил у Станции, мы же отправились дальше — в Припять.

Хроника Чернобыля

Руководство Чернобыльской АЭС не беспокоило и то, что в программе проведения эксперимента раздел о мерах безопасности был составлен чисто формально. Несмотря на рискованность испытаний, никаких дополнительных мер предусмотрено не было. Более того, программа предполагала отключение системы аварийного охлаждения реактора (САОР), а это значило, что в течение всего эксперимента (около 4 часов) общая безопасность реактора будет снижена. Казалось, их вообще мало что беспокоит— словно они возглавляли какой-нибудь не слишком крупный Дворец культуры или пионерский лагерь, а не атомную станцию. Через 2 недели этих людей признают виновниками самой крупной техногенной катастрофы со времен существования человечества. А пока они улыбаются киевлянам со страниц газет и с экранов телевизоров, передающих киевские программы «Новостей». Какими они были, эти люди?

Директор станции Виктор Брюханов — невысокий, смуглый, кудрявый. Первое впечатление — очень мягкий человек, покладистый. По профессии — турбинист, с отличием окончил Энергетический институт, работал на Славянской ГРЭС. Говорят, работал очень грамотно. Трудолюбив, бывало, сутками не уходил с работы. Увы, в атомной энергетике смыслил мало, не атомщик по образованию. И тем не менее был выдвинут начальством Минэнерго на пост директора Чернобыльской атомной станции. Приняв станцию, работал по-прежнему самоотверженно, вот только почему-то на руководящие посты проводил в основном опять же не атомщиков, а бывших работников тепловых станций, (читал, видимо, что атомной станцией могут прекрасно руководить и те, кто практически ничего не смыслит в атомной энергетике. Впоследствии это его убеждение обернется бедой для всей страны...

Николай Фомин, заместитель главного инженера по эксплуатации, пришел на станцию по рекомендации Брюханова. Электрик по образованию и опыту работы, пришел в Чернобыль с Запорожской ГРЭС. Улыбчив, белозуб, темные глаза постоянно восторженно блестят. Очень работоспособен, исполнителен и требователен. Постоянно пребывает в напряжении, как туго скрученная пружина. Импульсивен, честолюбив. Злопамятен. В конце 1985 года Фомин попал в автомобильную катастрофу, в которой повредил себе позвоночник. У него был длительный паралич. Но — могучий человек — Фомин справился с болезнью и вернулся на работу. Правда, прежним он уже так и не стал, чувствовалась с тех пор в нем какая-то заторможенность.

Заместитель главного инженера по эксплуатации Анатолий Дятлов. Худощавый, седой, взгляд уклончивый и тяжелый. Характер трудный, неуживчивый, злопамятный, очень упрямый. Все реакции — замедленные. До Чернобыля заведовал физлабораторией на одном из предприятий Дальнего Востока. На АЭС никогда не работал. Тепловых схем станции и уран-графитовых реакторов не знал. Говорят, в нем совершенно не были раз­виты чувство опасности и умение быстро реагировать в критических ситуациях. Зато сильно было развито неуважение к коллегам и правилам безопасности АЭС.

Итак, под руководством этих троих людей в 1 час 00 минут ночи 25 апреля 1986 года начались испытания на Чернобыльской атомной станции. Через сутки этот эксперимент обернется ядерной катастрофой.



Припять. Год спустя

На КПП «Припять» мы приехали как «порядочные» — должным образом одетые, с документами в кармане и исполненные собственного достоинства. Молоденький солдатик открыл нам тяжелые железные ворота — город был обнесен «колючкой» по периметру и попасть в него можно было только через этот военный пост. Солдатик мельком глянул наши документы, буркнул:

— Дозиметры включите, грязно, — и отправился в свою будку.

— А и точно, — весело согласился Шинкаренко. — Приборы надо включить.

Он достал из перекинутого через плечо рюкзака три продолговатых компактных дозиметра и показал нам, как ими пользоваться. Посоветовал:

— Повесьте на пояс, рядом с ножами. Когда будем ходить по чистым местам... ну, относительно чистым, конечно, — усмехнулся он, — прибор будет этак бойко попискивать. А как в «грязь» попадете, он начнет омерзительно выть. Тогда не раздумывайте и прыгайте как можно дальше в сторону, иначе ноги «попалите». Будете потом всю жизнь мучиться.

— Зачем прыгать? — удивился Витька. — Ну, я прыгну от силы на метр, и что?

— А ниче, — охотно пояснил Шинкаренко.— Авось из «пятна» выпрыгнешь. Радиация, она ведь такая: тут — «грязно», а на метр в сторону — уже почти «чисто», пятнами лежит. Ну а коли не выпрыгнешь, прыгай снова, еще дальше. Лучше попрыгать недолго зайцем, чем всю жизнь потом хромать. К тому же с «попаленных» ног кожа потом облезать будет, нарывы пойдут... Тебе это надо?

— Не надо, — послушно согласился Витька.

— Вот и прыгай, — кивнул Шинкаренко, — здоровее будешь.

Так, постигая «Курс молодого сталкера», мы пешком дошли до симпатичного многоэтажного дома на окраине Припяти. Наш проводник нажал кнопку, и в квартире радостно зачирикал «звонок-птица», такие были модны еще в начале 80-х.

— Ого, так тут и электричество есть в городе? — удивился Витька.

— А то ты не слышишь? — улыбнулся Шинкаренко.

Тут только я поняла, что меня смущало с самого первого момента нашего въезда в Припять: над городом радостно и разудало голосило киевское радио.

— В восемьдесят шестом, идиоты, зачем-то замкнули напрямую все «колокольчики» в городе, — объяснил Володя, — С тех пор орет, проклятущее, с шести утра до поздней ночи.

— Кто замкнул? — ошалело поинтересовалась я.

— А бес его знает, — пожал плечами Шинкаренко. — Говорю же — идиоты. Их тут тогда мерено-немерено было, всех мастей и размеров. Эй, Салмыгин! — он постучал в дверь кулаком. — Открывай ворота! Разве так гостей встречают, дикий ты человек?

Дверь нам открыл бородатый мужчина в очках.

Саша, — представился он, — Салмыгин. Местный фотограф.

И портретист, — добавил Шинкаренко. — Художник. Летописец наших времен и народов.

— Обедать будем? — не обращая внимания на его «подколки», поинтересовался Салмыгин. — Я тут стол накрыл...

— Обедать!.. — фыркнул Володя, — Ужинать будем, чудила! Девятый час вечера! Пока ехали, пе­реодевались, снова ехали, пока проверки эти...

— Там Шурик пришел, — сообщил ему Салмыгин. — И Самотесов обещал зарулить.

— Отлично, — кивнул Шинкаренко. — Значит, поужинаем и пойдем в бассейн.

— Куда? — потерянно спросил Витька.

— В бассейн.

— Зачем?

— Купаться. Или у вас там, на «чистой» земле, в бассейн еще за чем-нибудь ходят? — ухмыльнулся Шинкаренко. — Может, мы отстали от жизни?

— Не, у нас тоже купаются, — покивал головой Витька, — Но ведь... радиация?

— То-то и оно, что радиация, — согласился Шинкаренко. — Сие означает, что каждый вечер надо от нее тщательно отмываться. Можно под душем стоять — полчаса, минут сорок. А можно в бассейн пойти поплавать, все веселее. Шурик там, в бассейне, хозяйствует. До «войны» он тренером был по плаванию. Теперь весь бассейн его. Живет он там.

— И много в Припяти таких... жильцов?

— Не, — мотнул головой Володя, — мало. Человек пять, может - шесть.

Шурик оказался веселым и доброжелательным человеком. Худенький, подвижный, он радостно поздоровался с нами и тут же принялся усаживать за стол. А стол, как говорится, ломился...

Только мы расселись, как раздался новый звонок в дверь.

— О! — радостно отправился к двери Шинкаренко. — Самотес пожаловал! Сейчас споем.

— Сережа Самотесов — местный бард, — объяснил нам Шурик. — Пишет песни про Зону. Хорошие песни. Он тут с самого начала, с аварии. Работал шофером на дезактивации. Потом однажды в программе «Время» увидел, как его грузовик «захоранивают»... ну, закапывают в специальную бетонную яму, в «могильник», и рассказывают, что эта машина на работах в Чернобыле получила почти двадцать смертельных доз — по человеческим меркам...

— Ага, сижу я, значит, и думаю: а сколько же тогда я здесь получил за это время? — подхватил вошедший в комнату высокий, крупный, похожий на русского богатыря мужчина с гитарой в руках. — Видать, пора тебе помирать, Самотесов!

— Но не помер же, — буркнул примирительно Шинкаренко, наливая богатырю водки. — Живи, брат, и дальше.

Водка была разлита по стаканам и наступила пауза.

— Давай, Серега, — наконец нарушил повисшую над столом тишину Шинкаренко.

Самотесов взял гитару Мы были уверены, что споет он сейчас про Зону. Но через секунду сосредоточенно и очень слаженно четверо «сталкеров» грохнули розенбаумовского «Камикадзе».

Я по совести указу Записался в камикалзе,
С полной бомбовой загрузкой
Лечу.

Весь мой долгий путь — до цели,
Той, которая в прицеле,
И я взять ее сегодня
Хочу.

Рвутся нервы на пределе,
Умирать — так за идею!
И вхожу я в свой последний
Вираж...


Они пели это так, что у меня мороз пробежал по спине. И глаза — я не могла смотреть в их глаза, такими они стали горячечными и полными боли.

Есть резон своим полетом
Вынуть душу из кого-то
И в кого-то свою душу вложить.

Есть резон дойти до цели
Той, которая в прицеле, —
Да потому, что остальным надо жить!..


Мужики вложили в эту песню свой смысл, и слушать их было страшно. «А ведь они все здесь — обречены, — поняла я вдруг. — И знают об этом...»

Хроника Чернобыля

Эксперимент продолжался. В 1 час 00 минут ночи 25 апреля 1986 года оперативный персонал станции приступил к снижению мощности реактора № 4.

В 14 часов 00 минут была совершена первая грубейшая ошибка — была отключена система аварийного охлаждения реактора (САОР). Основание для отключения было выдвинуто на первый взгляд логичное: надо было исключить возможный тепловой удар при поступлении холодной воды из емкостей системы аварийного охлаждения в горячий реактор. Но ведь в случае максимальной проектной аварии в активную зону все равно пойдет холодная вода! И лучше подать холодную воду в горячий реактор, чем оставить раскаленную активную зону без воды. Эти 350 кубометров аварийной воды из емкостей САОР, через несколько часов, когда начнется разгон на мгновенных нейтронах, сорвет главные циркуляционные насосы и реактор останется без охлаждения, могли бы спасти положение и погасить паровой эффект реактивности, самый весомый из всех. Взрыва удалось бы избежать.

Но Фомин отдал приказ, и этот приказ персоналом станции был выполнен. Почему? Вопрос сложный.

Скорее всего, потому, что атомный реактор в те годы воспринимался эксплуатационниками как аппарат чуть посложнее самовара.

Успешная работа АЭС в течение 10 лет способствовала полной уверенности работников станции: с реактором просто не может случиться ничего серьезного. Он не подведет!

По требованию диспетчера Киевэнерго в 14 часов 00 минут вывод блока из работы был задержан. Эксплуатация энергоблока в это время продолжалась с отключенной системой аварийного охлаждения реактора — грубейшее нарушение технологического регламента!

В 23 часа 10 минут снижение мощности было продолжено. Начальником смены четвертого энергоблока в это время был Трегуб.

В 24 часа 00 минут Трегуб сдал смену Александру Акимову, старший инженер управления реактором (СИУР) сдал смену Леониду Топтунову.

В соответствии с программой испытаний выбег ротора генератора предполагалось произвести при мощности реактора 700-1000 МВт. По правилам, такой выбег следовало производить в момент глушения реактора. В этом случае при максимальной проектной аварии срабатывает аварийная защита реактора (АЗ), она глушит аппарат. Но был выбран другой, катастрофически опасный путь — продолжить эксперимент при работающем реакторе. Почему был выбран такой опасный режим? Это и по сей день остается загадкой...

Так или иначе, испытания продолжались. В ходе испытаний старший инженер управления реактором Леонид Топтунов не сумел удержать реактор на мощности 1500 МВт и провалил ее до 30 МВт тепловых. Началось отравление реактора продуктами распада. Это было начало конца...


За столом посидели недолго, затем отправились в бассейн. За окнами к тому моменту уже совершенно стемнело. Несмотря на наличие в городе электричества, уличные фонари не горели и вокруг была темнота. Темнота полная, беспросветная, такая, наверное, бывает только в мертвых городах, где не светится ни одно окно, где никто не живет уже много месяцев.

Идти до бассейна надо было почти через весь город, и мы ковыляли, все время спотыкаясь в кромешной темноте. Отчего-то было не по себе. Казалось, город смотрит на нас, следит тяжелым взглядом за непрошеными гостями.

— Эй, журналисты! — окликнул откуда-то из темноты Шинкаренко. — Душа в пятках?

— Есть немного, — согласились мы.

— Задействуем туристический вариант номер один, — решил наш проводник. — Закуриваю...

Вспыхнул и погас огонек зажигалки.

— Видите свет?— Шинкаренко поднял руку вверх и помахал тлеющей сигаретой.

— Видим!

— Идите на огонь папироски, как на маяк. По сторонам не смотрите, все равно ничего не видно, смотрите на огонек. А я буду рассказывать анекдоты, чтобы вы сильно не задумывались ни о чем.

Так мы и шли — за путеводным огоньком сталкерской сигареты и за голосом, без устали рассказывающим нам анекдоты. Кстати, довольно смешные...

Бассейн был как бассейн, обыкновенный, городской — таких много в Питере, в новостройках. Внутри было чисто, все прибрано.

— Нуте-с, кого барменом выберем? — весело спросил Салмыгин, когда мы зашли и огляделись по сторонам..

— Ладно, я побуду барменом, — великодушно предложил Шурик. — Вы купайтесь.

И он действительно отправился в маленькую комнатку с надписью «Кафе» и встал за барную стойку.

— Чай? Кофе? Чего-нибудь покрепче? — услужливо спросил бармен.

— Покрепче бы чего-нибудь! — хором возжелали мы с Витькой.

Ребята рассмеялись.

— Да, с непривычки здесь страшно бывает, — кивнул Шикаренко. — Ощущение такое, что город — это живое существо, которое следит за каждым твоим шагом. Так?

— Так, — откликнулся Витька. — А он... Он какой, город?

— Не бойся, своих не тронет, — успокоил Шинкаренко.

— А чужих?

— С чужими тут может всякое случиться. Только откуда им здесь взяться-то— чужим? Сам видел, запросто на экскурсию сюда не приедешь.

Мы разделись и пошли купаться. Бассейн был большой, пустой, гулкий. Ребята включили музыку, и мы постепенно развеселились. Мы плавали и ныряли, прыгали с вышки, с разбегу бросались в прохладную воду. Потом вылезали и пили горячий кофе, после снова ныряли...

— Эх, хорошо, — жизнерадостно провозгласил Витька, в очередной раз выныривая из глубины воды — Хор-р-рошо!

— Просто здорово, — усмехнулся вынырнувший Рядом Шинкаренко. — А теперь вспомни, что ты находишься за колючей проволокой и вокруг — на сотни километров— нет ни одной живой души, кроме нас. Здесь все умерло...

Я как-то истерично вскрикнула и захлебнулась. Вода показалась вдруг горькой, а наступившая в бассейне тишина — зловещей, пугающей.

— Ладно, — рассмеялся довольный произведенным впечатлением Шинкаренко, — Вылезаем. Кстати, рано еще, детское время... Хотите на экскурсию в Рыжий лес съездить?

— А там что? — с туристическим азартом поинтересовалась я.

— После взрыва очень сильное радиационное облако прошло через этот лесок, и он за сутки пожелтел, хотя был май на дворе. Потом лес превратился в сухостой, но название так и осталось— Рыжий. Там теперь такое место... любопытное, — Шинкаренко помолчал, подбирая слова. — Ну, «водит», морочит... обманное место. И ощущения такие... Не объяснишь, надо самому побывать. Поедем?

— Поехали! — с готовностью согласились мы.



Рыжий лес

Мёртвая зона. Чернобыль

Мы оделись и вышли на улицу. Шурик, Салмыгин и Самотесов остались купаться: Рыжий лес они сто раз видели и ехать туда ночью не пожелали.

— А на чем поедем-то?— спохватился Витька. — У нас нет машины.

— Машины нет, — согласился Шинкаренко. — Аво-он там, через улицу, у меня БРДМ припаркован, на нем и поедем.

Мы бодро прошагали до нужного места. БРДМ действительно стоял у обочины.

— Сверху, на броню садитесь! — велел Шинкаренко, — Внутри жарко.

С этими словами он ловко скользнул внутрь машины, которая через минуту заворчала, готовясь отправиться в путь. Мы уселись. Тронулись с места. Прокатили по городу, выехали к КПП.

— Куда путь держим? — флегматично поинтересовался все тот же дежурный солдатик у ворот.

— Твое какое дело? — жестко отозвался Шинкаренко. — Служи себе, солдат! Давай, открывай ворота! Чужие здесь не ходят, сам знаешь.

Солдатик молча открыл ворота и даже зачем-то честь отдал, втянувшись по стойке «Смирно».

— Вот-вот, молодец, — пробурчал Шинкаренко, снова залезая в кабину. — И молчи побольше, целее будешь.

— Есть молчать побольше! — гаркнул нам вслед солдатик.

— Круто тут у них, — поделилась я впечатлениями с Витькой.

— Зона, — пожал плечами приятель, — Свои законы. Нам не понять...

Рыжий лес оказался обыкновенным сухостоем. Но было в нем и необычное: невысокие мертвые деревья светились в темноте странным голубоватым светом.

— Слезайте, бойцы невидимого фронта, — позвал нас Шинкаренко из голубого сумрака. — Примем по сто грамм фронтовых.

Мы слезли на землю и покорно приняли протянутые стаканчики. Вероятно, здесь было принято регулярно принимать по сто «фронтовых» — чтобы не было муторно на душе. Во всяком случае, за первый день в Зоне мы уже выпили столько, сколько выпили бы за месяц на «чистой» земле. Правда, хмель здесь не брал, как-то выветривался сразу, голова оставалась совершенно ясной.

— Ну, здоровья для! — провозгласил Шинкаренко. — Чтоб радиация не брала. Кстати, дозиметры- то включите.

Мы включили дозиметры на поясе, и они дружно взвыли непрерывным, душераздирающим визгом.

— Прыгать? — неуверенно предположил Витька, помня инструкции.

— Че здесь прыгать-то? — флегматично возразил Шинкаренко. — Рыжий лес кругом. Все «грязно», не упрыгаешь. Страшно?

— Не очень, — покачал головой Витька.

— Ну и ладно, — кивнул наш проводник. — Тогда выключите их к едрене фене. Это я так — попугать хотел немного. Если бы струсили...

Что было бы, если бы мы струсили, он не договорил, а мы расспрашивать не стали.

— Ну, кто самый смелый? — спросил Шинкаренко. — Кто хочет пойти погулять по Рыжему лесу?

— Я пойду! — неожиданно для себя заявила я.

— Иди, — кивнул Володя. —- Вот так все прямо иди, никуда не сворачивай.

— И что?

— А увидишь...

И я пошла.

Хроника Чернобыля

Итак, вскоре после полуночи 26 апреля мощность реактора упала до 30 МВт.

При такой малой мощности начинается интенсивное отравление реактора продуктами распада, в основном — йодом. Быстро восстановить параметры становится очень трудно, практически невозможно. Надо ждать примерно сутки, пока реактор «разотравится». Значит, эксперимент с выбегом ротора срывается. Это сразу поняли все атомные операторы, в том числе Леонид Топтунов и начальник смены блока Александр Акимов. Понял это и заместитель главного инженера по эксплуатации Анатолий Дятлов. Понял и пришел в бешенство.

«Японские караси! —хрипло кричал Дятлов на операторов. — Бездари! Срываете эксперимент!»

Топтунову было ясно, что подняться до прежнего уровня мощности ему вряд ли удастся. Нет, теоретически это можно было сделать, но тогда надо было резко уменьшить число погруженных в зону стержней. Это очень опасно. Для этого надо немедленно остановить реактор. И Топтунов твердо сказал: «Я „подниматься" не буду!» Это было решение, которое могло предотвратить Чернобыльскую катастрофу. Увы, оно осталось только словами, потому что тут же последовал резкий окрик Дятлова: «Брешешь, японский карась! Все сделаешь! А не будешь „подниматься", это сделает Трегуб!» Сдавший смену Трегуб находился рядом — остался понаблюдать за тем, как идут испытания. И Топтунов дрогнул. Потом, в припятской медсанчасти, перед отправкой в Москву, он рассказывал: «Я прикинул: оперативный запас реактивности двадцать восемь стержней... Чтобы компенсировать отравление, придется подвыдернуть еще пять — семь стержней из группы запаса... Очень опасно, но, может, проскочу.... Ослушаюсь — точно уволят!» Молод был Леонид Топтунов, 26 лет, не было у него опыта противостояния начальству...

И он начал подъем мощности, тем самым подписав смертный приговор себе и тысячам других людей...


Я шла по Рыжему лесу, как было велено, никуда не сворачивая. Лес вокруг светился загадочным и жутковатым голубым светом. Я шла и в такт шагам повторяла детскую считалочку: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! Раз, два, три, четыре, пять»... Трудно сказать, откуда эта считалка вдруг взялась в моей голове и с какой целью я ее твердила, — наверное, чтобы не умереть со страху в голубом Рыжем лесу. Пройдя метров двести, я увидела впереди что-то большое и темное. Я даже не Успела по-настоящему испугаться, когда поняла, что это — наш БРДМ. Но ведь я шла совершенно прямо! Ни разу никуда не повернула...У машины стоял и смеялся Шинкаренко.

— Ну что, попытка заблудиться не удалась? — поинтересовался он. — Попробуй пойти в другую сторону... ну, например, налево.

Я снова пошла. И снова вышла к БРДМу. Потом я еще несколько раз отправлялась строго по прямой в разные стороны и все время наталкивалась на нашу машину.

— Что за черт? — наконец поинтересовалась я у нашего проводника. В полувоенной, полумистической обстановке я стала постепенно забывать о хороших манерах.

— Черт, черт, — согласно кивнул Шинкаренко. — Он и водит тут. Всех водит, не бойся, не одну тебя. Можешь хоть сто раз пойти по прямой от машины, а выйдешь все равно сюда же.

— Почему?

— А кто его знает! — пожал плечами Володя. — Зона... Теперь отойди так, чтобы нас не видеть, и постой немного. Просто стой и молчи. Слушай...

Я отошла от БРДМа метров на триста и тихо встала посреди Рыжего леса. Сперва было очень тихо. А потом я услышала голоса... нет, скорее шепотки. Словно кто-то тихо-тихо разговаривал рядом. «Ерунда, — успокоила я себя. — Листва шумит в лесу!» И тут же вспомнила, что лес этот — сухостой и никакой листвы здесь нет. Я прислушалась. Шепот стал громче. Слов было не разобрать, но интонации были слышны явственно — напевные, мягкие, вкрадчивые... И тут на меня вдруг накатил отчаянный, какой-то первобытный ужас. Никакого логического объяснения этому ужасу не было, я прекрасно сознавала, что стою недалеко от БРДМа, рядом с которым расположились мои ребята, что вокруг нет и не может быть никого и ничего опасного, страшного. Но ужас накатывал волнами, и от него стало жарко голове и холодно сердцу, а под ложечкой заныло противно и тягуче.

— Витька!!! — заорала я дурным голосом и кинулась вперед, не разбирая дороги, спотыкаясь и сталкиваясь со светящимися зловещим голубым светом деревьями.

Витька выскочил из полумрака, обнял.

— Тихо, тихо, — забормотал он, поглаживая меня по спине. — Я здесь, все хорошо.

— Без паники! — поддержал Витьку подошедший Шинкаренко. — Больная, примите лекарство!

Мне тут же был вручен стаканчик с «лекарством» — уже ставшие привычными сто граммов «фронтовых». Поклацивая зубами от медленно отступающего страха, я послушно выпила содержимое. Холод из сердца начал постепенно уходить.

— Что... Что это было? — еще пару раз вздрогнув, поинтересовалась я у Шинкаренко.

— Зона, — уже привычно пожал плечами проводник. — Здесь всегда так. Голоса слышала?

— Шепот. Как будто много людей шепчутся... о чем-то страшном.

— Шепот еще ничего, — утешил меня Шинкаренко. — Голоса хуже...

— Хуже не бывает! — убежденно возразила я.

— Какого черта ты ее послал всякие голоса слушать?! — заорал на Шинкаренко Витька. — Что за забавы кретинские?!

— Не кричи,— флегматично отмахнулся наш проводник. — Здесь этого не любят. Послал, чтобы вы поняли, почувствовали Зону. Чтобы сердцем потом материалы свои писали, а не башкой, чтобы болела у вас душа! А то приезжают тут всякие, пройдутся по тропиночке в самом «чистом» месте, а потом едут домой и пишут всякие ужасы: ах, Чернобыль, ах, мутанты, ужасы-кошмары, страсти-мордасти!.. А сами ничего, кроме трех деревьев и двух полянок, не видели...

— А тебе не без разницы, что люди пишут? — остывая, поинтересовался Витька.

— Мне не без разницы, — покачал головой Шинкаренко. — Это моя земля. Моя, понимаешь? И она болеет... Я хочу, чтобы про нее правду написали! Чтобы ей посочувствовали! Чтобы пожалели...

Лицо его в голубоватом свете Рыжего леса стало совершенно белым, а в глазах заплескалась какая-то смертная тоска. Может быть, это было глупо — так любить зараженную радиацией, мертвую землю, землю, на которую еще много десятков лет не смогут вернуться люди. Но он любил, и ему было больно...

В общем, мы помирились, потихоньку поехали обратно в Припять и легли спать.



День второй

Хроника Чернобыля

К часу ночи 26 апреля 1986 года мощность реактора удалось стабилизировать на уровне 200 МВт тепловых. Отравление реактора продуктами распада продолжалось, но дальше поднимать мощность уже было нельзя из-за малого оперативного запаса реактивности (количества опущенных в активную зону стержней-поглотителей), он к тому моменту и так уже был намного ниже регламентного. По отчету СССР в МАГАТЭ, запас реак­тивности составлял 6-8 стержней. По свидетельству уже умирающего в клинике Топтунова — 18. А для реактора типа РБМК минимальный запас реактивности должен составлять 30 стержней. Реактор стал практически неуправляемым из-за того, что Топтунов, выходя из «йодной ямы», извлек стержни так называемого «неприкосновенного запаса». И способность реактора к разгону превысила способность имеющихся защит заглушить аппарат.

Реактор находился в неуправляемом состоянии и был взрывоопасен. Это означало, что нажатие кнопки АЗ (аварийной защиты) приведет к неуправляемому фатальному разгону. Воздействовать на реактивность было нечем. Тем не менее испытания продолжались.

До взрыва оставалось 24 минуты.

В 1 час 07 минут была совершена очередная трагическая ошибка — к шести работавшим главным циркуляционным насосам (ГЦН) дополнительно было включено еще по одному насосу.

Гидравлическое сопротивление активной зоны напрямую зависит от мощности реактора. А поскольку мощность реактора была мала, гидравлическое сопротивление активной зоны тоже было низкое. В работе же находились все 8 насосов, суммарный расход воды через реактор возрос до 60 тысяч кубических метров в час при норме 45 тысяч, что является грубым нарушением регламента эксплуатации. При таком режиме насосы могут сорвать подачу, возможно возникновение вибрации трубопроводов из-за вскипания воды с сильными гидроударами.

Старший инженер управления реактором Топтунов и начальник смены блока Акимов пытались вручную поддерживать параметры реактора, однако в полной мере сделать это не смогли. Чтобы избежать остановки реактора в таких условиях, А. Акимов с согласия А. С. Дятлова приказал заблокировать сигналы аварийной защиты.

Можно ли еще было избежать катастрофы? Несмотря на все совершенные ошибки, можно. Нужно только было подключить к реактору систему аварийного охлаждения и вручную приступить к постепенному снижению мощности реактора вплоть до его полной остановки. И ни в коем случае нельзя было нажимать кнопку АЗ-5 — аварийную защиту! Именно эта кнопка «бросает» в активную зону поднятые вверх стержни-поглотители, что, по идее, должно «гасить» опасные процессы. Но дело в том, что при высоте активной зоны, равной 7 метрам, поглощающая часть стержня имела длину 5 метров, а ниже и выше находились метровой длины полые участки. Окончание же поглощающего стержня, уходящее при полном погружении ниже активной зоны, заполнено графитом. При такой конструкции стержни регулирования входят в активную зону реактора вначале нижним, графитовым, концом, затем в зону попадает пустотелый метровый участок и только после этого поглощающая часть. Всего на чернобыльском четвертом энергоблоке 211 поглощающих стержней. По свидетельству Топтунова, наверху находились 193 стержня. Одновременное введение такого количества стержней в активную зону дает в первый момент положительный всплеск реактивности, поскольку в зону вначале входят графитовые части и полые участки метровой длины. Всплеск реактивности при стабильном, управляемом реакторе не страшен, однако при неблагоприятных факторах этот момент может стать роковым, так как «потянет» за собой совершенно уже неуправляемый разгон реактора.

Работавшие в ту ночь на станции операторы обязаны были знать об этом. Но знали ли? Наверное, нет. Иначе аварии бы не случилось.

В 1 час 22 минуты 30 секунд СИУр Леонид Топтунов, взглянув в распечатки программы быстрой оценки запаса реактивности, увидел, что необходимо немедленно останавливать реактор. Некоторое время он колебался. Бывали в его практике случаи, когда вычислительная машина врала. Затем Топтунов доложил обстановку Акимову и Дятлову. Но все операторы, кроме Топтунова и Акимова, которых все же смутили данные вычислительной машины, были спокойны и уверены в своих действиях. Спокоен был и Дятлов. Он прохаживался по помещению блочного щита управления и поторапливал ребят: «Веселей, парни! Ещё две-три минуты, и все будет кончено!»

Как в воду глядел. До взрыва оставалось полторы минуты...


На следующий день после прогулки по Рыжему лесу я проснулась рано. Умылась, заварила себе в чашке крепкий кофе и вышла на улицу. Солнце еще не взошло, и в утреннем полумраке город казался совершенно нереальным, каким-то призрачным. Нет, не зря американские журналисты прозвали Припять «город-призрак»! Дело не только в том, что он — совершенно пустой, он — именно призрачный... это трудно объяснить словами. Над головой неожиданно что-то щелкнуло и натужно захрипело. Я подпрыгнула от неожиданности, расплескав на асфальт почти полчашки кофе, и стала озираться по сторонам. Вокруг, разумеется, никого не было. Несколько секунд было тихо, потом в ветвях ближайшего дерева снова зашуршало, хрустнуло, и бодрый голос изрек:

— Доброе утро! В эфире киевское радио!

И грохнула разудалая музыка.

— Нормально! — похвалила я вслух киевское радио. — Очень впечатляет...

Действительно впечатляло: над пустым, мертвым городом гремело неунывающее «Ты ж мене пiдманула, ты ж мене пiдвела», хоть в пляс пускайся. Я огляделась вокруг. На газоне неподалеку росли какие-то невероятные мухоморы — шляпка каждого из них вполне могла укрыть человека от Дождя в ненастный день. У елочек напротив дома часть ветвей почему-то были явно сосновыми — и форма, и цвет другие. А через дорогу прыгал кузнечик с мою ладонь величиной.

— Ну что, бедолага, — посочувствовала я насекомому-переростку, — тяжело прыгать с такими габаритами?

— Мысли вслух?.. — раздалось за моей спиной. Володя Шинкаренко, бодрый и выспавшийся, вышел на порог покурить.

— Они — мутанты? — поинтересовалась я у нашего проводника.

— Кто мутанты? — удивился Володя. — Вроде здесь только мы с тобой...

— Ну вон, — я махнула рукой. — Мухоморы эти здоровенные, кузнечик с котенка величиной. Да елки почему такие странные? На них же половина ветвей — сосновые! Это мутация?

— А-а-а, — проследил за моим взглядом Шинкаренко. — Слушай, никогда не задумывался об этом. Вроде после аварии действительно все стало большим каким-то. И странным немного.

Он походил вокруг мухоморов, потрогал сосново-еловые ветки.

— Бес его знает, Маш. Может, и раньше такое встречалось, а мы просто внимания не обращали?

— Не, — помотала я головой, — кузнечиков таких размеров не бывает. Точно мутант.

— Ну пусть будет мутант, — согласился Шинкаренко. — Только, прошу тебя, не пиши потом ерунды в своем журнале! Дескать, полно в Чернобыльской зоне мутантов, ступить от них некуда. От таких заявлений нормальных людей, мне кажется, тошнить должно. Конечно, здесь все изменилось после аварии. Но насколько... И как еще изменится через год, через два, через десять лет... Тут должны специалисты смотреть. Не наше это дело.

— Ладно, не буду писать ерунды.

— Вот и славненько! — повеселел Володя. — Давай буди милого друга, полезем на крышу.

— Куда?..

— На крышу шестнадцатиэтажки, тут недалеко. Утро хорошее, оттуда можно сделать потрясающую фотографию. Вам ведь нужны потрясающие фотографии?

— Ага.

— Тогда быстренько собирайтесь.

Витька собрался в момент, и через десять минут мы уже карабкались по бесконечной лестнице на крышу какого-то шестнадцатиэтажного здания. Наконец взобрались и сели на парапет — перевести дыхание. Посидели, помолчали. Шинкаренко отошел к противоположной стороне крыши, походил там, пошуршал чем-то...

— Идите сюда! — позвал он нас. — Смотрите.

Мы подошли и посмотрели, куда он указывал.

Мёртвая зона. Чернобыль

Солнце только-только начало подниматься, над городом стоял розовый туман. И в этом тумане словно плыл над землей — казалось, совсем рядом! — Саркофаг. Над ним не было неба, под ним не было земли, он купался в тумане — зловещий и при этом прекрасный, величественный. Витька защелкал фотоаппаратом. Потом эти его снимки обойдут страницы газет и журналов всего мира: плывущий над мертвым городом Саркофаг. Укрытие над взорвавшимся четвертым энергоблоком, в строительство которого были положены жизни тысяч людей. Памятник людской безответственности и человеческому героизму.

— Ну, раз уж начали сегодня снимать, — сказал Шинкаренко, — пошли, еще есть одна тема...

Мы спустились вниз и зашагали по пустым Улицам Припяти.

— Во, — Шинкаренко свернул в маленький скверик. — Вот детский сад.

Мы зашли внутрь. Детские кроватки, столики, стульчики. Игрушки. Альбомы для рисования и цветные карандаши. Симпатичные занавесочки и яркие панно на стенах — герои сказок и мультфильмов. Брошены на коврике у кровати детские тапки, на батарее — маленькая футболка и шортики. Обычный детский сад, только разруха уже ощутимо коснулась его, и отчего-то понятно, что здесь никогда больше не прозвучат детские голоса.

— Снимай, — велел Шинкаренко Витьке,— Машка говорила, что ты хороший фотограф, у тебя все должно получиться правильно...

И Витька начал снимать. А я вышла на улицу, села на пороге детского сада и стала плакать. Слезы лились, горячие, очень соленые, и никак было их не остановить.

Вышел Шинкаренко, присел рядом, закурил.

— Можешь сформулировать, отчего ревешь? — деловито осведомился он.

— Больно, — пожаловалась я.

— Почти все дети выжили, — утешил он меня. — Ну, болеют, конечно, но ведь — живы...

Но я почему-то не утешилась. У меня «пекло», жгло где-то в области сердца, противно пощипывало, и от этой боли я ревела все сильнее.

— Тут, — я потыкала пальцем в грудь, — жжет. Почему?

— Радиационный ожог души, — невесело усмехнулся Шинкаренко. — Теперь ты знаешь, что чувствуют те, кто пережил аварию.

— Это пройдет?

— Вряд ли, — пожал плечами Володя. — Разве что поутихнет немного.

— Я обязательно вернусь сюда! — пообещала я. — Еще сто раз вернусь. С видеокамерой.

— Молодец, — похвалил меня Шинкаренко. — Значит, «пятнашку», нож и дозиметр не сдавай, когда будешь уезжать, забирай с собой. Твои будут. Приедешь, снова наденешь.

— Вот ведь черт!.. — вышедший из детского садика Витька был бледный и растерянный. — Черт побери! Казалось бы: ну, садик, ну, игрушки... А сердце ноет, как больной зуб! Ревешь, что ли? — присел он рядом со мной. — Я и сам сейчас завою, как пес на луну. Вовка, отчего это так?

— Если ты веришь в энергетику, могу объяснить это тем, что здесь, в Припяти, сосредоточена боль тысяч людей. И мы ее «считываем».

— А если не верю?

— Тогда ничего не скажу, — улыбнулся Шинкаренко. — Пошли обедать!

Мёртвая зона. Чернобыль

По дороге домой, на окраине Припяти, набрали грибов: вся поляна заросла огромными боровиками. Быстро почистили, поджарили.

— Ну-ка, ну-ка, — Шинкаренко поднес к сковородке дозиметр. Прибор истерически взвыл.

— «Грязные», — удовлетворенно констатировал Володя. — Все правильно, грибы сильно «набирают», эти еще ничего. А вот мы их сейчас нашими «фронтовыми» дезактивируем!..

— Это не обед, — пробурчал Витька. — Это братская могила какая-то на сковородке...

Но грибы есть стал. И от ста «фронтовых» не отказался. На войне — как на войне...

Хроника Чернобыля

В 1 час 23 минуты начался самый главный момент испытаний — выбег ротора генератора. Одновременно была нажата и кнопка МПА (максимальной проектной аварии). Таким образом, оба турбоагрегата — седьмой и восьмой — были отключены. В этот момент в технологических каналах реактора вскипел теплоноситель. Процесс развивался вначале медленно, но СИУр Леонид Топтунов забил тревогу: «Надо бросать аварийную защиту, Александр Федорович, разгоняемся», — сказал он Акимову. Акимов быстро посмотрел распечатку вычислительной машины. «Бросаю аварийную защиту!» — и протянул руку к красной кнопке.

В 1 час 23 минуты 40 секунд начальник смены блока Александр Акимов нажал кнопку аварийной защиты, по сигналу которой в активную зону вошли все регулирующие стержни, находившиеся наверху, и все стержни самой аварийной защиты. Но прежде всего в зону вошли те роковые концевые участки стержней, которые дают приращение реактивности. И вошли они в реактор как раз в тот момент, когда там началось обширное парообразование.

Была нажата кнопка, и начался разгон реактора на мгновенных нейтронах.

Стержни пошли вниз, однако почти сразу же остановились. Вслед за тем со стороны центрального зала донеслись удары. Акимов, увидев, что стержни-поглотители прошли всего лишь 2-2,5 метра вместо положенных 7, рванулся к пульту оператора и обесточил муфты сервоприводов, чтобы стержни упали в активную зону под действием собственной тяжести. Но этого не произошло. Видимо, каналы реактора деформировались и стержни заклинило.

Вот тогда всем «экспериментаторам» впервые стало по-настоящему страшно...

В этот момент в центральный зал четвертого энергоблока на балкон в районе узла развески свежего топлива вошел начальник смены реакторного цеха из вахты Акимова Валерий Перевозченко. Он посмотрел вниз — на пятачок реактора. Пятачком называется круг пятнадцатиметрового диаметра, состоящий из 2000 кубиков. Эти кубики — верхняя биологическая защита реактора. Каждый весит 350 килограммов и насаживается в виде шапки на головку технологического канала, в котором находится топливная кассета. Неожиданно начались сильные и частые гидроудары, и 350-килограммовые кубики стали подпрыгивать, как живые. Через несколько секунд вся поверхность пятачка уже ходила ходуном.

Перевозченко бросился вниз по лестнице, на блочный щит управления, к Акимову, чтобы сказать ему: происходит что-то ужасное!..

В последние двадцать секунд до взрыва, когда Перевозченко буквально рушился по крутой лестнице, стремясь поскорее добежать до Акимова и его ребят, в активной зоне происходили бурные химические и экзотермические реакции с образованием водорода и кислорода, то есть гремучей смеси. В это время произошел мощный паровой выброс— сработали главные предохранительные клапаны реактора. Выброс длился недолго, клапаны не способны были справиться с таким давлением и расходом и разрушились.

В это же время огромным давлением оторвало трубопроводы. Реактор получил свободное сообщение с центральным залом.

В 1 час 23 минуты 58 секунд концентрация водорода в гремучей смеси в разных помещениях блока достигла критической точки. Тогда раздались взрывы, и реактор и здание четвертого энергоблока были практически разрушены. Взрывом в реакторе подбросило и развернуло в воздухе плиту верхней биозащиты весом 500 тонн. Она развернулась в воздухе и рухнула на аппарат, оставив приоткрытой с боков активную зону реактора.

Над четвертым энергоблоком взлетели раскаленные куски ядерного топлива и графита. Часть из них упала на крышу машинного зала, начался пожар.

Около 50 тонн ядерного топлива выбросило взрывом гремучей смеси в атмосферу и понесло ветром на Белоруссию, Прибалтику...

Еще около 70 тонн топлива было выброшено с периферийных участков активной зоны, на крышу машинного зала четвертого энергоблока и на пристанционную территорию.

6 мая 1986 года на пресс-конференции в Москве зампред Совмина СССР Б. Е. Щербина заявит о том, что «радиоактивность в районе аварийного блока Чернобыльской АЭС составляет 15 миллирентген в час, то есть — всего 0,015 рентгена.

На самом же деле активность в районе аварийного энергоблока составляла в те дни от 1000 до 15 000 рентген в час.




День третий
Саркофаг

Мёртвая зона. Чернобыль

На третий день нашего пребывания в Зоне мы отправились к Саркофагу. Каким образом Шинкаренко удалось договориться, чтобы нам разрешили бродить по территории атомной станции да еще и фотографировать там, осталось неизвестным. Рано утром он куда-то исчез из Припяти, а, когда мы заканчивали завтрак, вернулся и повелел:

— Собирайтесь живенько! Едем с визитом к Саркофагу.

У подъезда стоял старенький «москвич», в который мы бодро загрузились. Ехать до Станции от Припяти — пятнадцать минут.

Саркофаг вблизи производил потрясающее впечатление. Огромный, темный, блестящий, он давил на любого приблизившегося к нему человека психически и — почти ощутимо — физически.

«Там, в глубине — все, что осталось от огромного энергоблока, — подумала я. — Интересно, как это все выглядит после аварии?»

— Слушай, Вовка, — словно подслушав мои мысли, окликнул сталкера Виктор. — А нельзя нам как-нибудь внутрь этой махины забраться?

— По личному разрешению директора Станции, — откликнулся Шинкаренко.

— А если без директора обойтись? — не отставал Витька. Мы уже успели понять, что наш проводник может сделать в Зоне практически все, причем в обход всех официальных лиц, так сказать, на дружеской основе.

— Можно попробовать... — неохотно протянул Шинкаренко. — Ладно... Побродите тут пока. Если спросят с вас что-нибудь, твердо отвечайте: «Товарищ Костиков в курсе наших передвижений!»

С этими словами он деловито потопал в сторону проходной.

Мы побродили, как было велено, вокруг, потом посидели на солнышке; Шинкаренко все не было. Вернулся он примерно через час, причем не один, а с серьезного вида дядечкой лет пятидесяти.

— Эти, что ли?— спросил дядечка, глянув на нас с Витькой.

— Эти, — вздохнул Шинкаренко. — Романтики- энтузиасты...

— Пошли, — велел дядечка коротко.

И мы пошли. На проходной нас никто ни о чем не спросил, видимо, договоренность уже была достигнута. В тесной комнатушке дядечка переодел нас в белые комбинезоны и шапочки; на ноги мы натянули бахилы, на шеи повесили респираторы.

— Пошли! — снова скомандовал наш провожатый. Надо отдать ему должное — он был немногословен.

Долго шли длинными станционными коридорами и переходами, наконец остановились в маленьком холле перед массивной железной дверью.

— Одевайте «лепестки»! — последовала команда.

Мы послушно надели респираторы и стали опускаться куда-то вниз, глубоко, и в конце концов оказались посреди того, что атомщики называют Развалом — на остатках блочного щита управления четвертым энергоблоком Чернобыльской атомной станции.

Объяснить, на что похож Развал, невозможно. Развал нужно видеть. Ощущение там такое, словно ты — крохотная, микроскопическая букашка, затерявшаяся посреди вселенского хаоса. А уж хаос вокруг был самый настоящий — ничего целого, только гигантские осколки, обломки, обрывки...

— Ну, — ухмыльнулся сопровождавший нас дядечка, — нравится?

— Кошмар, — искренне сказали мы.

— Тогда быстро фотографируйте что надо — и уходим. Поля тут— запредельные, как бы не приболеть вам всерьез после этой экскурсии.

— А вы? — поинтересовалась я.

— Меня радиация не берет! — отмахнулся дядечка. — У меня супротив ей иммунитет имеется. Такой вот организм достался удачный.

Витька в ажиотаже защелкал фотоаппаратом.

— Быстрее! — торопил провожатый, нервно поглядывая на часы. — Давай, парень, нельзя вам здесь больше!

Тем временем я подняла с пола и сунула в карман две белые квадратные кнопки, валяющиеся в пыли. На одной было написано «АЗ-5», на другой надпись нельзя было прочитать, потому что кнопка изрядно оплавилась. Зачем я это сделала, сказать трудно, как-то машинально получилось. Вдруг очень захотелось спрятать в карман эти кнопочки...

— Уходим, уходим! — провожатый буквально уже выталкивал нас силой к лестнице, потом вверх. — Не понимаете, черти, что здесь такое?! Почти шесть минут лишних пробыли, это ж кому сказать только!..

— Да что будет-то от шести минут? — возмутился дядечкиной суетливостью Витька.

— А вот вечером увидишь, — гаркнул тот в сердцах. — Все тебе отломится по полной программе!

Быстренько переоделись в свои «пятнашки» и выбрались на свежий воздух.

— Ну что, в Припять? — поинтересовался Шинкаренко. — Или по селам проедемся?

— В Припять! — решил Витька. — Что-то я устал сегодня, как будто вагон дров разгрузил. И голова болит...

И мы поехали обратно, в Припять.

Хроника Чернобыля

В 1 час 27 минут 26 апреля на блочном щите управления четвертого энергоблока творилось что-то невообразимое. Помещение сотрясали страшные удары справа, слева, снизу. Вслед за «мелкими» ударами последовал сокрушительной силы взрыв. Ударная волна с пылью, с горячим радиоактивным паром ворвалась в помещение блочного щита управления четвертого энергоблока. Ходуном заходили стены и пол, стал рушиться потолок. Погас свет, остались гореть только три аварийных светильника. Вокруг вспыхивали молнии коротких замыканий — взрывом порвало все силовые и контрольные кабели. Шипение пара, клекот льющейся откуда-то горячей воды...

В помещение БЩУ вбежал задыхающийся Перевозченко.

— Александр Федорович!— крикнул Акимову.— Там что-то страшное... Разваливается пятачок реактора... Плиты прыгают, взлетают вверх...Что это?..

— Спокойно! — сказал Акимов. — Мы все делали правильно...

В этот миг распахнулась дверь из машинного зала. Влетел закопченный старший машинист турбины Вячеслав Бражник. «Пожар в машзале!» — отчаянно крикнул он. К открытой двери подскочили Акимов и Дятлов. То, что они увидели, было ужасно...

Акимов бросился к телефону: вызывать пожарных. По «02» ответили, что пожарные машины уже подьезжают к Станции, огонь заметили ешё раньше.

Дятлов выглянул в окно, высунув голову наружу. На асфальте вокруг блока что-то валяется. Этого «чего-то» очень много... Графит?! Если это графит, значит, реактор разрушен полностью! Значит — конец... «Не может быть, — успокоил себя Дятлов. — Это не графит. Что угодно, но не графит!»...

У Акимова был шок. Он не понимал, что надо делать. Стержни заело... Можно попробовать опустить их вручную — из центрального зала... Идея!

— Проскуряков, Кудрявцев, — попросил он стоящих рядом в оцепенении стажеров СИУра. — Парни, надо быстренько в центральный зал. Покрутите за рукоятки, надо стержни вручную опустить. А, парни? Сходите?

И парни пошли.

Без респираторов и защитной одежды они подошли к входу в ЦЗ и вошли в бывший реакторный зал. Вот только реактора там уже не было. Круглая плита верхней биологической зашиты под углом лежала на шахте реактора. Из жерла разрушенного реактора шел красный и голубой огонь. Прямо в лица стажеров ударил ядерный жар с активностью 30 тысяч рентген в час. Было совершенно ясно, что и никаких поглощающих стержней нет, все разнесло взрывом.

Проскуряков и Кудрявцев пробыли возле реактора около минуты. Этого оказалось достаточно, чтобы получить смертельную дозу радиации. Оба вскоре умерли в 6-й клинике Москвы.

Тем же путем они вернулись в помещение БЩУ и доложили обстановку Акимову и Дятлову. Лица и руки у них были буро-коричневые (ядерный загар). Такого же цвета была кожа и под одеждой.

— Центрального зала нет, — сказал Проскуряков. — Все снесло взрывом. Над головой — небо. Из реактора — огонь...

— Вы, мужики, не разобрались...— как-то нехорошо улыбаясь, возразил Дятлов, — Это что-то горело на полу, а вы подумали, реактор. Он цел... Надо подавать воду в активную зону.

Так родилась легенда о том, что реактор цел.

Легенда была доложена Брюханову и Фомину. И далее — в Москву...



Первомай 86-го

Вечером к нам в гости «на огонек» зашел Саша Салмыгин. Был он какой-то грустный, неразговорчивый. Пожаловался:

— Чувствую себя плохо...

Мужчины долго сидели молча, курили. Потом Шинкаренко вдруг предложил:

— Слышишь, Салмыгин, а вспомни-ка первое мая прошлого года в Припяти.

И тут они начали смеяться. Когда они насмеялись вдосталь, Салмыгин спросил нас:

— Хотите расскажу, как мы в прошлом году первое мая в Припяти праздновали?

Мы кивнули: хотим!

— Ну, — начал Салмыгин, — думаю, вы знаете, что рвануло тут у нас двадцать шестого апреля?

Мы снова кивнули.

— Припять эвакуировали двадцать седьмого числа. Вывезли всех жителей, а мы — я, Вовка, Шурик (наш хозяин бассейна) и еще один человечек, Миша его звали, царствие ему Небесное, — остались. Не сами, конечно, нас об этом попросили нужные люди, но остались вполне добровольно и с готовностью. В наши обязанности входило следить за тем, чтобы в городе до подхода военных был порядок. Понятия не имею, кто бы мог тут устроить беспорядок, город-то — пустой совершенно, но приказ — есть приказ, стали следить. Да, тут еще в морге Коля Белехов остался, наш судмедэксперт припятский. Коле привезли тело погибшего на ЧАЭС оператора Шашенка и велели сидеть и ждать указаний из Киева, вскрывать ли Шашенка или везти тело в Киев. Ну, Белехов — это отдельная история, я вам про него потом расскажу.

Двадцать девятого вечером в Припяти обрубили всю телефонную связь. Перед этим нам позвонили из Киева и предупредили: телефоны работать не будут! Мы на всякий случай еще раз спросили: а нам-то что здесь делать? Конкретно? Киев нам ответил: «Конкретно — взламывайте склады со спиртным и дезактивируйтесь! А там видно будет»...

Приказ нам очень по душе пришелся, мы тут же принялись за дело. День дезактивируемся, второй, третий... Скучно стало! Надоело. А тут — Первое мая! Мы сидим на городской площади, по радио из Киева идет прямой репортаж с первомайской демонстрации: шум, гам, лозунги, приветствия, дружное «Ур-ра!» И стало нам вдруг очень обидно: у всего нашего народа праздник, а мы тут, как бледные поганки, пропадаем! Шинкаренко и говорит: «Все, ребята, надо и нам выходить на демонстрацию!» Сказано — сделано. Быстренько в ДК нашли несколько маленьких трибун, расставили так красиво на площади. Вовка заявил, что он будет правительством, и забрался на трибуну— принимать демонстрацию. Я притащил из нашего Народного театра бутафорский передок от какой-то машины (легкий такой, картонный) и ре­шил, что буду моторизированной колонной. Шурик объявил себя простым народом, для чего — опять же из народного театра — приволок очень похожий на настоящий отбойный молоток. А Мишка решил представлять интеллигенцию — надел очки, шляпу, под мышку сунул портфель допотопный, бумагами набитый. Радио, понятное дело, орет...

Мы подтянулись и п-а-ашли строем, то есть колоннами, по площади. Вовка с трибуны кричит: «Да здравствует наша украинская интеллигенция, самая интеллигентная в мире!», а мы хором ему в ответ: «У-р-ра!» — «Да здравствует наш простой украинский трудовой народ!» — «Урр-ра!!!» Ну и так далее.

И тут на площадь выскакивает БРДМ — это в Припять химвойска подошли. На броне солдатик сидит. Вовка в ажиотаже, его увидев, блажит: «Да здравствуют наши храбрые химические войска! Ура, товарищи»! Мы в ответ: «У-р-ра!» Солдатик глаза выкатил, рот открыл и смотрит, как четыре придурка в шортах и майках маршируют по главной площади Припяти с идиотскими криками. Причем у одного придурка на плече отбойный молоток, второй почему- то в тридцатиградусную жару в шляпе и с портфелем, на третьем — вообще «передок» от машины надет. Он минуты три, наверное, за нашей демонстрацией завороженным взглядом следил (а мы идем так браво, кричим, словно и нет никого рядом!), потом быстренько в люк машины юркнул, машина развернулась и учесала с площади. Стопудово, они поду­мали, что мы от радиации рехнулись окончательно! Они-то знали, какие вокруг «поля»... Мы потом к ним знакомиться пошли, так они все косились на нас: психи мы? не психи? Вот смеху было!..

— А вы-то знали, какие вокруг «поля»? — поинтересовался Витька.

— Да кто об этом тогда задумывался! — отмахнулся Салмыгин. — А дозиметров у нас еще не было, откуда? Это потом нам приборы исправные подвезли.

— А что Белехов? — не отставал Витька. — Судмедэксперт?..

— С Белеховым вас надо познакомить, — вмешался в ностальгические воспоминания друга Шинкаренко. — Можно попробовать его завтра в Припять высвистеть, я знаю, где он сейчас.

— Ладно, позовем завтра Белехова,— кивнул Салмыгин — он вам много интересного расскажет.

И он ушел. А ближе к полуночи Витьке стало плохо: открылась рвота, началась жуткая головная боль, вся кожа покрылась какими-то отвратительными волдырями.

— «Хватанул» парень, — покачал головой Шинкаренко. — Вы там слишком долго болтались, под Саркофагом. Я даже уже хотел бежать ругаться...

— И что с ним будет? — в ужасе спросила я.

— Оклемается, — махнул рукой Володя. — Сейчас мы ему спирту нальем, к утру как новенький будет. Ну, голова еще поболит. А что он всерьез «подсадил», через полгодика выяснится. Поболеет еще на «чистой» земле. Теперь уж ничего не поделаешь.

Пока он возился с Витькой, я пошла в душ. Сняла пятнистый комбинезон и обнаружила в кармане стянутые из Развала кнопки. Бросила их в раковину и забыла. Там их через час нашел Шинкаренко и стал орать как ненормальный:

— Машка!!! Кто кнопки с Развала приволок?!!

— Ну, я...

— Какого черта?! Они же «светят», как сумасшедшие! Где они у тебя были?

— В кармане.

— Где-е?!

— В кармане комбинезона.

— Ты же наверняка ноги «попалила», дура!— вконец разъярился Шинкаренко. — Покажи ноги!

Я беззастенчиво предъявила ему совершенно чистую кожу на ногах — в области карманов.

— Не, ничего, — успокоился наш проводник. — Дуракам везет. — Бросил кнопки обратно в раковину и густо залил их какой-то пеной. — Пусть так сутки лежат. Потом помоем и завернем в фольгу. Ты ведь их хочешь с собой взять?

— Ну... да. Сувенир.

— Ду-ура, — вздохнул Шинкаренко, — сталкерская душа. Фольгу никогда не разворачивай, поняла? И дома их там не держи, положи где-нибудь на чердаке. Сувенир...

— Володь, — спросила я. — А почему Витьке плохо, а мне — хоть бы хны? Мы ведь вместе там лазили... Да вот кнопки эти еще я таскала...

— Потому что радиация — как водка, — поучающее изрек Шинкаренко. — Один может ведро выпить и еще песни поет, а второй после третьей рюмки под столом спит. Тут не угадаешь. Иди спать.

И я пошла спать.

Хроника Чернобыля

Как это ни странно, в момент аварии на Чернобыльской станции оказался лишь один работающий дозиметрический прибор — с максимальной отметкой 3,6 рентгена. Разумеется, его зашкаливало, и сколько вокруг «светит» на самом деле, не знал никто.

В 2 часа 30 минут ночи на БЩУ-4 пришел директор АЭС Брюханов. Был директор растерян и бледен до синевы. «Что произошло?» — сдавленным голосом спросил Акимова.

Акимов доложил, что произошла тяжелая радиационная авария, но реактор, по его мнению, цел.

— Какая активность сейчас на блоке?

— Имеющийся радиометр показывает тысячу микрорентген в секунду...

— Ну, это немного, — чуть успокаиваясь, сказал Брюханов.

— Я тоже так думаю, — возбужденно подтвердил Акимов.

— Могу я доложить в Москву, что реактор цел?

— Да, можете, — уверенно ответил Акимов.

К этому времени на аварийный блок прибыл начальник штаба гражданской обороны атомной станции С. С. Воробьев. У него был радиометр со шкалой измерений на 250 рентген. На шкале 250 рентген радиометр показывал зашкал в разных местах блока и завала. Воробьев доложил обстановку Брюханову.

— У тебя неисправный прибор, — сказал Брюханов. — Таких полей в природе быть не может. Выбрось свой прибор на свалку!

— Прибор исправный, — настаивал Воробьев.

Брюханов только рукой махнул: мол, не пори ерунду!..

В 4 часа 30 минут на БЩУ прибыл главный инженер Фомин. Его долго не могли найти, дома у него почему-то никто не подходил к телефону.

— Доложите обстановку!

Акимов опять доложил.

— Мы все делали правильно, Николай Максимович. Претензий к персоналу смены не имею.

— Реактор цел? — спросил Фомин.

— Реактор цел! — твердо ответил Акимов.

Дятлов покинул блочный щит управления и вышел в сопровождении дозиметриста на улицу. Весь асфальт вокруг был усыпан блоками реакторного графита, кусками конструкций, топлива. Они подошли вплотную к завалу.

— Ё-моё! — воскликнул Дятлов. — Что натворили! Крышка!

Дозиметрист ошарашенно щелкал переключателем диапазонов, монотонно бормоча: «Зашкал... Зашкал...»

Обогнули торец машзала. Вдоль бетонной стенки напорного бассейна девятнадцать пожарных машин. Слышен рев огня на кровле. Пламя высокое.

— Все! — приказал Дятлов. — Откатываемся! Да выбрось ты свой прибор! И так ясно, что все сдохнем! Облучились...

Они вернулись на БЩУ. К пяти утра у обоих появилась ужасная слабость, головная боль, началась рвота. Появился ядерный загар — цвет лица стал буро-коричневым.

«Скорая» увезла их в медсанчасть.




День четвёртый
Мраморный морг

Судмедэксперт Николай Николаевич Белехов оказался невысоким, сероглазым крепышом с потрясающе обаятельной улыбкой. До аварии он с семьей жил в Припяти, как говорится, «с первого колышка» — с того дня, как в город въехали первые новоселы. Работал в Припятской медсанчасти, воспитывал детишек, их у Ник Ника (так его звали ребята, так, с его разрешения, стали называть и мы с Витькой) оказалось пятеро. После аварии в Припяти не бывал.

— Пойдемте, посмотрим мою квартиру, — попросил Белехов. — Потом в медсанчасть завернем. Хочу там одну штуку проверить...

У дверей своей бывшей квартиры Ник Ник постоял, собираясь с духом, потом медленно открыл Дверь ,и вошел внутрь. Мы тихо вошли следом, в квартире все выглядело так, словно хозяева ненадолго уехали и скоро вернутся домой, разве что слой пыли был слишком толстым. А так — все цело, все на своих на местах. На стене в кухне — отрывной календарь: 27 апреля 1986 года.

Белехов побродил по комнатам, что-то бормоча себе под нос.

— Что, Ник Ник, грустно? — спросила я сочувственно. Белехов понравился мне сразу и безоговорочно, рядом с ним было хорошо.

— Грустно, — согласился Белехов, — Сердце щемит. Что ж... два раза в одну реку не войдешь. Пойдемте отсюда.

И мы ушли, аккуратно прикрыв за собой двери (замки везде сломали еще год назад солдаты, которые дезактивировали Припять).

В медсанчасти Ник Ник так же неторопливо побродил по кабинетам. Потом залез зачем-то под стол в одном из помещений и долго там возился. Мы ждали. Сперва под столом наступила гнетущая тишина. Потом оттуда донесся такой мат, что мы просто оторопели.

— Вот, — Белехов, пыхтя, вытолкал из-под стола большую, запыленную коробку. — Вот она, моя родимая! Из-за нее я тут три дня в помещении просидел с телом Шашенка, от которого «светило», как от маленького реактора! А на мне всей защиты — белый халат да тапочки... Читайте, что тут написано!

Мы склонились над коробкой. «Москва. Спецрейс. Щербине» гласила надпись.

— Мне тогда велели делать отщип тканей, образцы разные брать, чтобы там, в Москве, все это изучили и могли понять, насколько серьезна авария и как надо лечить тех, кто пока еще жив, — стал объяснять нам Белехов. — Сказали: сделай все, надпиши и оставь на видном месте. Солдаты потом вывезут в Киев, а оттуда спецрейсом отправим в Москву. Я сделал, как просили. Шашенка перезахо­ранивали в Москве недавно — осознали, что надо гроб с его телом забетонировать, слишком сильный от него радиационный фон. Так они на перезахоронение полнуюхимзащиту надели, понимали, как сильно от гроба «светит»! А я в белом халатике... три дня... Зачем?! Если это никому не нужно было... Если все здесь так и осталось... Меня-то зачем было «палить», если все это никому не надо?!

Белехов поднял на нас несчастные и недоуменные, как у незаслуженно обиженного ребенка, глаза.

— А ты сколько тогда «хватанул»? — спросил его Витька.

— Да разве я считал? Я тогда думал, что я — молодой и здоровый, что мне все нипочем!

— А сейчас что думаешь?

— И сейчас думаю то же самое! — после секундной паузы рассмеялся Белехов. — Мне вот в новом городе Славутиче обещали новый морг отгрохать. Большо-ой, как дворец, весь из мрамора. Правда, я там один буду работать, больше на город персонала моего профиля не положено. Зато места будет много! На всех хватит. И на пока еще живых тоже...

Белехов остался ночевать в Припяти, и мы Долго сидели за столом, разговаривая обо всем на свете. Потом он несколько раз приезжал к нам в гости в Питер.

Николай Николаевич Белехов и сейчас живет и работает в Славутиче. Местные власти действительно «отгрохали» ему новый морг. Весь из мрамора — как и обещали. И места там много...

Что ж, предусмотрительно: ведь Славутич был построен после аварии в аккурат посреди «цезиева» пятна. Так было удобнее — не надо было подводить новые дороги; построили, где выгодно. Местные языкастые дозиметристы сразу же переименовали Славутич, и теперь иначе как «город на беде» они его не называют. Но это никого не волнует...

Хроника Чернобыля

А страшная ночь 26 апреля все не кончалась. Брюханов и Фомин непрерывно сидели на телефонах. Брюханов держал связь с Москвой, Фомин — с блочным щитом управления четвертого энергоблока.

В Москву в ЦК Марьину, министру Майорцу, начальнику Союзатомэнерго Веретенникову, в Киев министру энергетики Украины Склярову, секретарю обкома Ревенко — тысячи раз повторялась одна и та же модель ситуации: «Реактор цел. Подаем воду в аппарат. Радиа­ционная обстановка в пределах нормы».

Москва отвечала: «Держитесь! Охлаждайте реактор!» Еще из Москвы Брюханову передали, что организована правительственная комиссия, первая группа специалистов из Москвы вылетит в 9 утра.

Фомин время от времени совершенно терял самообладание. То впадал в ступор, то вдруг развивал бурную, лихорадочную деятельность: давил на Акимова и Дятлова, требуя непрерывной подачи воды в реактор, бросал на четвертый блок все новых и новых людей взамен выбывающих из строя...

В промежутках между приступами апатии и перевозбуждения плакал, колотил кулаками по столу, бился о стол лбом...

Зам. главного инженера по науке Лютов сидел и, обхватив голову руками, тупо повторял: «Скажите мне, парни, температуру графита в реакторе... Скажите, и я вам все обьясню...»

— О каком графите вы спрашиваете, Михаил Алексеевич? — удивился Виктор Смагин, начальник смены блока. — Почти весь графит на земле.

— Да ты что?! — испуганно и недоверчиво спросил Лютов.

— Пойдемте, посмотрим.

Они пошли в помещение резервного пульта управления, ближе к завалу. От завала «тянуло» почти 15 тысяч рентген в час. Но тогда об этом не знал никто. Только чувствовали: жжет веки, горло, перехватывает дыхание.

— Вот смотрите — кругом черно от графита, — сказал Смагин.

— Разве это графит? — не поверил своим глазам Лютов.

Как ни странно, не только начальство станции, но и почти все опытные эксплуатационщики в эту кошмарную ночь выдавали желаемое за действительное. «Реактор цел!» — повторяли все друг другу с каким-то исступлением. Возможно, только это, совершенно лишенное логики и правдоподобности, утверждение давало им силы выжить и не сойти сума...




День пятый
Брошенные сёла

Мёртвая зона. Чернобыль

На следующий день мы поехали по селам Чернобыльской зоны. Мы ехали час за часом по совершенно пустой дороге, и от этой обморочной пустоты начинала кружиться голова, как-то нехорошо сосало под ложечкой. Иногда мы останавливались в каком-нибудь селе, заходили в хаты. Все было, как и в припятских квартирах, — словно хозяева уехали ненадолго, чтобы обязательно вскоре вернуться в родные дома...

Некоторые хаты были открыты после дезактивации. Некоторые заперты (значит, хозяева возвращались ненадолго после аварии). В одной хате к входной двери была прикреплена изумительная записка: «Граждане солдаты и случайные посетители! Прошу вас, не ломайте двери: самогонки в хате нет! Я сам пьяница, про запас никогда не оставляю».

— Шарили по хатам, было дело, — рассмеялся Шинкаренко, когда мы показали ему записку на дверях. — Вот человек и предупредил честно: все выпито, не надо замки ломать! Взломщикам — пустой труд, мужику — новый замок ставить...

— А что, сюда приезжают?.. — удивился Витька.

— Еще как приезжают! На кладбище к родным ходят. Иногда живут даже недолго. Ездят, не без этого.

— Но... Посты, «колючка»?!

— Местные здесь все обходные тропки, все дырки в «колючке» знают! — отмахнулся от глупого вопроса Шинкаренко.

— А самоселы?..

— Есть и самоселы. Завтра отвезу вас в одно хорошее село — там почти все жители вернулись. Вот свадьба у них будет, нас пригласили. Будете завтра гостями на чернобыльской свадьбе...

Хроника Чернобыля. Припять

Наступило утро 26 апреля 1986 года. Город атомных энергетиков Припять — 2 километра по прямой до Станции — просыпался.


Рассказывает Л. А. Харитонова, старший инженер производственно-распорядительного отдела управления строительства Чернобыльской АЭС:

— В субботу 26 апреля 1986 года в Припяти люди уже готовились к празднику Первого мая. Теплый погожий день. Весна, все цветет вокруг.

Об аварии еще никто ничего не знал. Приблизительно к полудню по городу поползли слухи: на станции что-то случилось. Но особых волнений это ни у кого не вызвало: ну, случилось, справятся, не в первый раз. Дети, как обычно, пошли в школу, малыши играли на улице в песочницах, катались на велосипедах. Муж ездил на работу и, вернувшись, сказал: «Авария, не пускают. Оцепили станцию...».

Тогда мы решили поехать на дачу, но нас за город не пустили посты милиции, пришлось возвращаться домой. И все равно, аварию мы тогда воспринимали как нечто отдельное от нашей личной жизни.

После обеда по городу пошли «поливалки» — начали мыть город. Тут-то бы нам и заволноваться, но мы были спокойны: дескать, жарко, вот и поливают. Я, правда, обратила внимание на белую пену у обочин, но значения этой пене не придала. А это уже шла полным ходом дезактивация...

Группа соседских мальчишек поехала на велосипедах на мост, откуда хорошо был виден аварийный блок: хотели посмотреть, что там горит на станции. У всех этих ребятишек потом была тяжелая лучевая болезнь.

После обеда наши дети вернулись из школы. В школе их предупредили: на улицу не выходить! Только тогда в сознании впервые мелькнула мысль: на станции случилось что-то серьезное!

К вечеру об аварии уже знал весь город. Но никто не представлял размеров бедствия. Когда уже смеркалось, пожар на станции стал сильнее, мы это даже отсюда видели. Сказали: горит графит...


Рассказывает Г. Н. Петров, бывший начальник отдела оборудования Южатомэнергомонтажа:

26 апреля в Припяти был день как день. Я проснулся рано: на полу теплые солнечные зайчики, в окнах синее небо. На душе хорошо! Вышел на балкон покурить. На улице уже полно ребят, малыши играют в песке, старшие гоняют на велосипедах.

К обеду настроение стало и вовсе веселым. И воздух стал ощущаться острее. Металл — не металл в воздухе... что-то кисленькое, как будто батарейку от будильника за щекой держишь.

Сосед наш, Метелев, часов в одиннадцать полез на крышу и лег там в плавках загорать. Потом один раз спускался попить, говорит загар сегодня отлично пристает! И бодрит очень, будто пропустил сто грамм. К тому же с крыши прекрасно видно, как там реактор горит...

А в воздухе в это время было уже до тысячи миллибэр в час. И плутоний, и цезий, и стронций. А уж йода-131!

Но мы-то этого не знали тогда! К вечеру у соседа, что загорал на крыше, началась сильная рвота, и его увезли в медсанчасть, потом дальше — в Киев. И все равно никто не заволновался: наверное, перегрелся мужик. Бывает...

Вечером все в нашем доме очень веселые были, оживленные. Ходили друг к другу в гости, делились слухами о том, что там на станции происходит. И никто — никто! — не верил, что авария серьезная. Так, по традиции, предлагали дезактивироваться слегка (то есть выпить немного), и дезактивировались, и становились еще оживленнее, еще веселее. Общее настроение во всем городе царило возбужденное. Словно праздничное. Так действовала на нервные поля радиация. Когда «хватанешь» дозу, всегда сперва наступает радиационное перевозбуждение. А со стороны казалось: город живет в полную силу, люди веселятся...




День шестой
Свадьба среди радиации

На свадьбу в чернобыльское село Осташкино мы прибыли вечером. Удивительное это было село — живое среди сотен умерших, пустых сел. Сюда, спустя год после аварии, вернулись почти все жители. Заново разбили огороды, собрали разбежавшуюся скотину и зажили, как будто и не было вокруг никакой радиации. Разве что без электричества — все села после эвакуации «отрубили» от энергосети. Но местные жители научились прекрасно обходиться керосинками, отсутствие электричества их нисколько не смущало.

Невеста была местной девушкой, а жених оказался нашим, питерским: приехал добровольцем на ликвидацию аварии и — остался. Наверное, нормальным людям, живущим на «чистой» земле, трудно понять: как это — остаться в зараженной радиацией Чернобыльской зоне, бросить все, поселиться в селе, где нет даже электричества, взять и все разом изменить в своей жизни. Но я его понимала, этого жениха, молодого совсем парнишку. Он тоже получил «радиационный ожог души», и в сердце его возникла любовь к этой несчастной земле. Любовь, которая оказалась сильнее, чем все доводы разума.

Встретили нас радушно. В хате и во дворе были накрыты столы, да какие! Все на них было — и икорка, и красная рыба, и нежное заливное, и картошечка рассыпная, огурчики, помидорчики, зелень, сало, копчености всякие аппетитные...

И потекло свадебное застолье, разгулялось! Пели песни, плясали под гармошку, много смеялись. Во дворе, под яблоней мужики азартно забивали «козла», курили самокрутки; дым стоял коромыслом. Бабы в цветастых шалях на скамеечке перешептывались о своих женских секретах. Детишки носились по двору, прыгали с сеновала, возились с большущим лохматым псом, который, как и они, был в восторге от всего происходящего.

Тостов было сказано много, и ни одного слова не было произнесено про радиацию, словно ее и не было здесь.

В сумерках мы с Витькой вышли на улицу, за ограду: вдруг захотелось немного отдохнуть от шума и суеты. Хата новобрачных расположилась на окраине, рядом был негустой лесок.

— Смотри! — вдруг окликнул меня Витька. — Там, в перелеске!..

Я обернулась к лесу Между тонкими молодыми деревьями брел космонавт в комбинезоне и в скафандре, с кислородными баллонами за спиной. Я потрясла головой. «Не-ет, — попыталась я образумить себя. — Я этого не вижу! Даже если признать, что самогонка здесь в два с половиной раза крепче магазинной водки, все равно после двух рюмок такого увидеть нельзя! А больше двух рюмок я никогда не пью — у меня аллергия на спиртное. Сейчас он исчезнет!» Но космонавт шел себе спокойненько по лесу, тыкая в землю каким- то металлическим щупом, и исчезать совершенно не собирался.

— Вить, — жалобно подергала я за рукав друга. — Чего он тут ходит?

— Меряет, — объяснил Витька.

— Пусть у себя там меряет! — обозлилась я. — У нас своих проблем хватает!

— Где «у себя»? — удивился Витька.

— Ну, откуда там он прилетел...

— Ты, подруга, того... перегрелась слегка, — покачал головой Витька. И вдруг понял все. — Ты что, думаешь, это — космонавт?!

Я кивнула.

— Ну ты даешь! — в голос захохотал Витька. — Дозиметрист это. Рентгенчики меряет.

— А вырядился так зачем? — не сдавалась я.

— Да не вырядился он, — вздохнул приятель. — Обыкновенная радиационная защита, «жесткий» вариант. Видать, «грязно» здесь, вот он и оделся «по погоде»...

Я еще раз посмотрела на «космонавта». Потом оглянулась на двор, с которого мы только что вышли. Свадьба продолжала гулять. Вокруг столов вовсю плясали люди в летней одежде; кое-кто даже сбросил туфли и отплясывал босиком. Я снова обернулась к лесу: дозиметрист шел — в комбинезоне и в скафандре, с кислородными баллонами за спиной... Господи, это было похоже на кошмар из рассказов Бредбери, где смешивались, пересекались различные, порой совершенно противоречивые миры! Так и здесь, сейчас: между этими двумя мирами было метров двести, не больше. А еще между ними стояли мы с Витькой...

Хроника Чернобыля

Днем 26 апреля в Припять прилетела правительственная комиссия: старший помощник генерального прокурора Ю. Н. Шадрин, министр энергетики и электрификации СССР А. И. Майорец, заведующий сектором атомной энергетики ЦК КПСС В. В. Марьин, заместитель министра энергетики А. Н. Семенов, первый заместитель министра среднего машиностроения А. Г. Мешков, начальник Союзатомэнергостроя М. С. Цвирко, заместитель министра здравоохранения СССР Е. И. Воробьев, представитель Минздрава СССР В. Д. Туровский и другие.

Генерал-майор МВД, заместитель министра внутренних дел УССР Геннадий Бердов прибыл в Припять в 5 утра 26 апреля 1986 года. Высокий, седоволосый, спокойный.

На комиссии докладывал:

— В пять утра я был в районе аварийного энергоблока. Сейчас лето, у вагонов открытые окна, железная дорога проходит в пятистах метрах от аварийного блока. Надо закрывать движение поездов. На случай эвакуации населения тысяча сто автобусов подогнаны к Чернобылю и ждут указаний.

— Что вы мне все про эвакуацию говорите?! — взвился министр. — Панику создаете?! Надо остановить реактор, и все прекратится. Радиация придет в норму. Какая еще эвакуация?!

— Я предлагал эвакуацию еще рано утром, — упрямо вмешался в разговор Брюханов. — Запрашивал Москву...

— Что скажет гражданская оборона? — поинтересовался министр энергетики.

Встал Воробьев, начальник штаба гражданской обороны АЭС.

— На дозиметрах с диапазоном двести пятьдесят рентген — зашкал, Анатолий Иванович. Нужна срочная эвакуация!

Встал представитель Минздрава СССР Туровский:

— Эвакуация необходима. То, что мы увидели в медсанчасти... я имею в виду осмотр больных, которых привозят со станции... они в тяжелом состоянии, дозы, по первым поверхностным оценкам, в три—пять раз превышают летальные.

— А если вы ошибаетесь?— не сдавался министр Майорец. — Ладно, разберемся в обстановке и примем решение. Я лично против эвакуации! Вы все тут явно преувеличиваете опасность.


Мёртвая зона. Чернобыль

В Припять возвращались на рассвете, Шинкаренко тормознул вдруг у небольшой речки.

— Пошли, классную штуку покажу! — позвал он нас.

Мы вышли и, согласно чуткому руководству Володи, залегли в траву возле реки.

— Видите, на том берегу движение?

Мы кивнули.

— Это табун одичавших лошадей идет на водопой. Здесь ведь всю живность после аварии побросали, когда людей эвакуировали. Лошади одичали, сбились в табуны. Во, смотрите!..

Табун голов в пятьдесят быстро приближался. Красиво бежали кони, но что-то в этом табуне было странное. Мы вгляделись повнимательнее и захохотали в голос. Среди статных коней, в самой гуще табуна, бодро неслась поджарая корова.

— Тише вы, спугнете! — зашипел Шинкарен- ко. — Она с ними уже месяца два бегает. Да так ловко носится, просто беговая буренка получилась, можно на ипподром отправлять!.. И ведь не гонят кони ее, представляете?

— Дивная земля... — покачал головой Витька. — Чего тут только не увидишь.

— Это точно! — кивнул наш провожатый. — А что здесь будет через три года? Через пять лет? Через десять? Трудно представить! Ладно, поживем — увидим!

Володя Шинкаренко так и не увидел, какой будет Чернобыльская зона через десять лет: он умер в Киеве в 1995 году; отказало сердце. Было ему чуть больше сорока.

Хроника Чернобыля

Первая группа пострадавших на аварии была доставлена в медсанчасть Припяти примерно через полчаса после взрыва. Врачи не могли оценить тяжесть их радиационного поражения: у них не было данных о реальных радиационных полях на Станции и вокруг нее. Только первичные реакции облученных: очень сильный ядерный загар, отеки и ожоги, тошнота, рвота, слабость, у некоторых — шоковые состояния, говорили о тяжести поражений.


Рассказывает В. Г. Смагин (принимал смену у Акимова):

Нас, человек пять, посадили в «скорую» и отвезли в медсанчасть Припяти. Имеющейся аппаратурой замерили активность каждого. Очень «грязные!» Помылись.

Все равно радиоактивные. Вымылись еще несколько раз, результаты те же. Все чувствовали себя очень плохо.

Мне поставили капельницу в вену. Часа через два в теле стала ощущаться бодрость. Когда кончилась капельница, я встал и начал искать курево. В палате были еще двое. На одной койке прапорщик из охраны. Все говорил: «Сбегу домой. Жена, дети волнуются. Не знают, где я. И я не знаю, что с ними». — «Лежи, — сказал ему. — Хватанул бэры, теперь лечись...»

На другой койке лежал молодой наладчик из чернобыльского пусконаладочного предприятия. Когда он узнал, что Володя Шашенок умер утром, кажется, в шесть утра, то начал кричать, почему скрыли, что он умер, почему ему не сказали. Это была истерика. И похоже, он перепугался. Раз умер Шашенок, значит, и он может умереть. Он здорово кричал: «Все скрывают, скрывают!.. Почему мне не сказали?!» Потом он успокоился, но у него началась изнурительная икота.

В медсанчасти было «грязно». Прибор показывал радиоактивность. Мобилизовали женшин из Южатом-энергомонтажа. Они все время мыли полы в коридоре и в палатах. Ходил дозиметрист и все измерял. Бормотал при этом: «Моют, моют, а все „грязно"...»

В открытое окно услышал, что меня зовут. Выглянул, а внизу Сережа Камышный из моей смены. Спрашивает: «Ну как дела?» А я ему в ответ: «Закурить есть?» Спустили шпагат и на шпагате подняли сигареты. Я ему сказал: «А ты, Серега, что бродишь? Ты тоже нахватался. Иди к нам». — «Да я нормально себя чувствую. Вот дезактивировался. — Он достал из кармана бутылку водки. —Тебе не надо?» — «Не-ет! Мне уже влили...»

Заглянул в палату к Лене Топтунову. Он лежал. Весь буро-коричневый. У него был сильно отекший рот, губы. Распух язык. Ему было трудно говорить. Всех мучило одно: почему взрыв?..

Володя Шашенок умер от ожогов и радиации в шесть утра. А заместитель начальника электроцеха Александр Лелеченко после капельницы почувствовал себя настолько хорошо, что сбежал из медсанчасти и снова пошел на блок. Второй раз его уже повезли в Киев в очень тяжелом состоянии. Там он и скончался в страшных муках. Обшая доза, им полученная, составила 2 500 рентген. Не помогли ни интенсивная терапия, ни пересадка костного мозга...

Валера Перевозченко после капельницы не встал. Лежал молча, отвернувшись к стене. Толя Кургуз был весь в ожоговых пузырях. В иных местах кожа лопнула и висела лохмотьями. Лицо и руки сильно отекли и покрылись корками. При каждом мимическом движении корки лопались. Он жаловался, что все тело превратилось в сплошную боль.

Врачи, конечно, и сами облучились. Воздух в медсанчасти был радиоактивный, сильно излучали и тяжелые больные, они ведь вобрали радионуклиды внутрь и впитали в кожу.

Все, кому полегчало, собрались в курилке. Думали только об одном; почему взрыв? Был тут и Саша Акимов, печальный и страшно загорелый. Вошел Анатолий Степанович Дятлов. Курит, думает. Привычное его состояние. Кто-то спросил:

«Сколько хватанул, Степаныч?» — «Да, думаю, рентген сорок... Жить будем...»

Он ошибся ровно в десять раз. В 6-й клинике Москвы у него определили 400 рентген. Третья степень острой лучевой болезни. И ноги он себе подпалил здорово, когда ходил по топливу и графиту вокруг блока.

У многих в голове вертелось слово «диверсия». Потому что когда не можешь объяснить происходящее, то и на самого черта подумаешь. Акимов на мой вопрос ответил одно: «Мы все делали правильно... Не понимаю, почему так произошло...» Дятлов тоже был уверен в правильности своих действий.

К вечеру прибыла команда врачей из 6-й клиники Москвы. Ходили по палатам. Осматривали нас. Бородатый доктор, Георгий Дмитриевич Селидовкин, отобрал первую партию — двадцать восемь человек — для срочной отправки в Москву. Отбор делал по ядерному загару. Было не до анализов. Почти все двадцать восемь умрут...

Из окна хорошо был виден аварийный блок. К ночи загорелся графит. Гигантское пламя вокруг трубы...

Страшно было смотреть!..




День седьмой
Посторонних не пускать!

А на седьмой день нашего пребывания в Чернобыльской зоне к нам пожаловали гости. Поздно вечером в дверь решительно позвонили, и строгий голос крикнул:

— Шинкаренко, открывай, совесть твоя пришла! Будем разговаривать...

— Влипли,— вздохнул Володя. — Это проверяющие «Спецатома». Значит, каким-то образом стало известно, что в Зоне живут посторонние. Сейчас вас будут вывозить.

— Куда? — оторопело спросили мы.

— Скорее всего, на Зеленый Мыс, там есть пустующий детский лагерь. До утра подержат, потом — за Зону.

— Шикаренко! — упорствовали за дверью. — Негоже так долго не отпирать двери гостям!

— Спокойно, ребята, — попытался успокоить нас Володя. — Я что-нибудь придумаю. Вы с ними поезжайте спокойненько себе и ждите там от меня весточки. Старайтесь поменьше говорить. На вопросы не отвечайте или отвечайте невнятно. Все валите на меня: мол, заманил, привез, водкой поил. Дескать, ничего толком не видели, сидим тут в Припяти за столом уж который день. Сделать нам они ничего не могут, официально у нас в стране процветает гласность, есть еще какой-то закон о печати... не мне вас учить! Главное, молчите и ждите меня.

Он открыл двери, и в комнату вошли двое мужчин в военной форме.

— Ну что, работники пера,— не поздоровавшись, ласково обратились они к нам. — Будем собираться? Поедем отсюда, здоровее будете!

— Здравствуйте! — вежливо сказал вошедшим Витька.

— Собирайся давай, — не пошли на контакт представители власти. — В машине, по дороге, и поздороваемся, и попрощаемся, и поговорим обо всем, если захочешь. Живенько, живенько! С вещами, как говорится, да на выход.

Мы сели в машину. Примерно через полтора часа нас высадили у двухэтажного деревянного здания.

— Где мы? — наивно и невинно поинтересовалась я.

— Зеленый Мыс, — буркнул один из провожатых. — Переночуете и поедете с утра в Киев, оттуда домой. Паспорта-то хоть есть?

— В принципе есть, — согласился Витька. — Только мы их в Киеве у друзей оставили. Шинкаренко велел с собой ничего лишнего не брать.

— Шутники! — хмыкнул сопровождающий,— Знаете что, ребята? Мне проблемы с вами не нужны. Я человек подневольный: приказали вас из Зоны вывезти, я приказ выполняю. А разбираться, кто вы, откуда, как сюда попали... это мне лень. Знаю, что питерские журналисты, этого с меня достаточно. Официально наказать вас нельзя, так что сейчас я запру вас в комнате до утра, а потом езжайте себе с богом. Мое дело — маленькое.

— А Шинкаренко? — поинтересовался Витька. — Ему что будет за то, что он нас в гости пригласил?

— По шее ему будет, — охотно сообщил сопровождающий. — Впрочем, Вовке не привыкать, у него уже мозоль на этой самой шее. Бьют, бьют, да все без толку. «В гости»...— покачал он головой. — Сами-то хоть понимаете, куда влезли? Здоровья не жалко?

— Ай! — махнул рукой Витька. — Какое там здоровье!.. Разве на нашей работе будешь здоровым? Все на нервах, все всухомятку... одни расстройства.

— Ну-ну, — покачал головой дядечка. — Давайте, нервные вы мои, двигайте на второй этаж, там уж и кроватки для вас застелены. Спите себе спокойно до утра...

Нас проводили в маленькую комнатку и заперли на ключ.

— Действительно бывший пионерский лагерь, — сообщил Витька, высунувшись в окно и обозрев окрестности. — Ну что, кончились наши приключения?

— Шинкаренко же велел ждать! — не согласилась я.

— Ну подождем, — согласился друг и соратник, растягиваясь на кровати.— Только давай ждать лежа, а? Что-то я устал за последние дни...

Мы уже почти уснули, когда под окнами послышался тихий свист. Я открыла окно.

— Бойцы-товарищи! — раздался снизу шепоток Шинкаренко. — Давайте сматываться отсюда!

— Нас заперли, — пожаловалась я.

— Вестимо, заперли, — согласился Шинкаренко. — А окна для чего в домах делают?

— Так высоко же!

— Белье постельное дали? — деловито осведомился наш товарищ.

— Не давали, — поправила я, — Постели уже застелены были, когда нас привезли.

— Связывайте простынки и — вниз, — велел Шинкаренко. — Да не копайтесь вы там, шустренько вылезайте. Люди остограммились и спят, но ведь известно, что сон выпившего человека краток и беспокоен. Не приведи Господь проснутся, чтобы опохмелиться...

Спустя пять минут мы Витькой спускались вниз по связанным простыням.

— Ну чисто детство в пионерском лагере, — тихонько пыхтел Витька. — Давненько я в окна не лазил...

— Топ-топ ножками, — скомандовал Шинкаренко, когда мы приземлились. — За мной, на цыпочках. И не сопеть, а то поймают!

Мы прошли быстрым шагом пару километров и увидели на обочине до слез знакомый старенький «москвич».

В Припять вернулись уже на рассвете.

— Ну что, по сто «фронтовых»? — деловито осведомился Витька.

— Молодец, — похвалил Шинкаренко. — Учишься мыслить в верном направлении.

Мы уселись за стол.

— И что теперь будет? — поинтересовалась я. — Вот проснутся они с утра, а нас нет...

— Погорюют, конечно, — посочувствовал представителям власти Шинкаренко. — Потом выпьют и напишут рапорт: дескать, задержанные сбежали, примем меры к розыску.

— Ну, и?..

— Поговорю с кем надо, — пообещал Шинкаренко. — Искать, конечно, будут, но во второй раз уже не найдут.

— Мы будем прятаться? — оживился Витька. — Менять квартиры, пароли?..

— Не, ну если очень хочется так пожить, — с сомнением протянул Володя. — Можно, конечно. Но я бы предпочел более спокойный вариант существования. Сказал же, поговорю с людьми сегодня. Никто вас больше не найдет. Это была моя оплошность, извините за доставленные неудобства.

Поболтав немного, мы улеглись спать, а Шикаренко уехал разговаривать «с кем надо». В Зоне мы прожили еще пять дней, и нас действительно больше никто ни разу не нашел.

Хроника Чернобыля

Около 10 вечера 26 апреля 1986 года прибыл в Припять заместитель Председателя Совета Министров СССР Борис Евдокимович Щербина. Он стал первым председателем правительственной комиссии по ликвидации последствий первой ядерной катастрофы в Чернобыле. Был спокоен, собран и сосредоточен. Не понимал еще, что за беда случилась...

Но в ситуации разобрался на удивление быстро.

Правительственная комиссия решала вопрос об эвакуации. Особенно настаивали на ней гражданская оборона и медики из Минздрава СССР.

— Эвакуация необходима немедленно! — горячился заместитель министра здравоохранения Воробьев. — В воздухе плутоний, цезий, стронций. Состояние пострадавших в медсанчасти говорит об очень высоких радиационных полях. Щитовидки людей, детей в том числе, нашпигованы радиоактивным йодом.

Щербина решил:

— Эвакуируем город утром 27 апреля. Все автобусы подтянуть ночью на шоссе между Чернобылем и Припятью. Вас, генерал Бердов, прошу выставить посты к каждому дому. Никого не выпускать на улицу. Гражданской

обороне утром объявить по радио необходимые сведения населению. А также уточненное время эвакуации. Разнести по квартирам таблетки йодистого калия. Привлеките для этой цели комсомольцев...

Щербина, Шашарин и Легасов на вертолете гражданской обороны поднялись в ночное небо Припяти и зависли над аварийным блоком. Щербина в бинокль рассматривал раскаленный до ярко-желтого цвета реактор, на фоне которого хорошо были видны темноватый дым и языки пламени. Он с уважением оглядел атомное чудище, восхитился: «Ишь, как разгорелся!..»

В 13.30 27 апреля 1986 года колонна из 1100 автобусов, собранная на дороге между Чернобылем и Припятью, дрогнула и потянулась в город. Началась эвакуация.


Рассказывает Г. Н. Петров:

Ровно в четырнадцать часов к каждому подъезду подали автобусы. По радио предупредили: одеваться легко, брать минимум вещей, через три дня вернемся. У меня еще тогда мелькнула невольная мысль: если брать много вещей, то просто-напросто автобусов не хватит.

Большинство людей послушались и даже не взяли с собой денег. А вообще хорошие у нас люди: шутили, подбадривали друг дружку, успокаивали детей. Говорили им: поедем к бабушке... на кинофестиваль... в цирк... Только дети все чувствовали: были бледны, печальны и помалкивали. В воздухе вместе с радиацией повисли деланая бодрость и тревога. Но все было деловито. Многие спустились вниз заранее и толпились с детьми снаружи. Их все время просили войти в подъезд. Когда объявили посадку, выходили из подъезда и сразу в автобус. Те, кто мешкал, бегал от автобуса к автобусу, только хватали лишние бэры.

Трагичным было расставание уезжающих с домашними животными, кошками, собаками. Кошки, вытянув трубой хвосты, заглядывали в глаза людям, мяукали, собаки самых разных пород выли, прорывались в автобусы, истошно визжали, огрызались, когда их выволакивали оттуда. Но брать с собой кошек и собак, к которым особенно привыкли дети, было нельзя. Шерсть у них оказалась очень радиоактивная, как и волосы у людей. Ведь животные круглый день на улице. Сколько они набрали...

Долго еще псы, брошенные хозяевами, бежали каждый за своим автобусом. Но тщетно. Они отстали, возвратились в покинутый город и стали объединяться в стаи.

Везли до Иванкова (шестьдесят километров от Припяти) и там расселяли по деревням. Не все принимали охотно. Один куркуль не пустил мою семью в свой огромный кирпичный дом, но не от опасности радиации (в этом он не понимал, и объяснения на него не действовали), а от жадности. Не для того, говорит, строил, чтобы чужих впускать...

Многие, высадившись в Иванкове, пошли дальше, в сторону Киева, пешком. Кто на попутных. Один знакомый вертолетчик уже позже рассказывал мне, что видел с воздуха: огромные толпы легко одетых людей, женщин с детьми, стариков, шли по дороге и обочинам в сторону Киева. Машины застревали в этих толпах. А люди шли, шли, шли...

Эвакуации были подвергнуты также жители близлежащих к АЭС деревень и хуторов. Так родилась 30-километровая Чернобыльская зона.




День последний
Прощание в Киеве

Командировка наша закончилась, и мы уезжали в Киев. Вечером ребята устроили нам проводы. Мы оставили им свои адреса и телефоны; они нам своих не оставили.

— Нечего оставлять! — улыбнулся Шинкаренко. — Почты тут нет, телефоны давно отключены. Если хотите, пишите на киевский Главпочтамт «до востребования», будем в Киеве — заберем письма.

— Напишем! — пообещала я.

— Во всяком случае, журнал с материалами обо всем, что здесь увидели, пришлем точно! — пообещал Витька.

За прощальным столом снова спели «Камикадзе». Теперь вместе с ребятами пели и мы; как-то вдруг решили, что тоже теперь имеем на это право. И они с нашим правом согласились, приняли в компанию.

С утра Володя Шинкаренко отвез нас на своем стареньком «москвиче» в Киев.

— Пойдемте кофе попьем на прощанье, — предложил он, остановившись на Крещатике.

Мы вылезли из машины и пошли через подземный переход на другую сторону проспекта, к кофейне.

В переходе звучала песня. Сперва мне почудилось, что это обыкновенные уличные музыканты зарабатывают себе на хлебушек; таких и у нас в Питере предостаточно в переходах. Но когда мы подошли поближе, я поняла, что это не музыканты. Человек двадцать собрались под плакатом «Чернобыль 1987» и пели. Пели без музыки, тихо и строго. Я прислушалась. Они пели нашу, русскую песню про малиновый звон, только на украинском языке. Ту, самую:

... Малиновый звон на заре,
Скажи моей милой земле,
Что я в нее с детства влюблен,
Как в этот малиновый звон...


— Наши, — тихо сказал Шинкаренко, — чернобыльцы...

Этот малиновый звон —
От материнских окон,
От с неба упавшей звезлы
Да от минувшей беды...


Неслось над головами собравшихся, гулким эхом отдавалось в подземным переходе.

Пыльный затеплется шлях,
Где мы гуляли в полях,
Где от ролимых окон
Слышен малиновый звон...


— Мы вернемся, Вовка, — тихо сказал Витька.

— Я знаю, — кивнул сталкер. — Знаю, что вернетесь.

Забегая вперед, скажу, что мы и в самом деле вернулись туда снова, через полгода, а потом еще, и еще, и еще...

Мёртвая зона. Чернобыль


Лиля Гурьянова




Чернобыльская авария. Постскриптум.

Мёртвая зона. Чернобыль

Я посетил родную редакцию, чтобы сдать материалы по командировке в Кадыкчан — расселенный несколько лет назад шахтерский город, безмолвно рассыпающийся на части посреди сопок Колымы. Был я физически утомлен путешествием, да еще и морально чувствовал себя не так чтобы очень. Насмотрелся на непривлекательные стороны развития человеческой цивилизации. Одно дело — прочитать о мертвых городах в материалах коллег (пусть и очень образно написанных), а другое дело прочувствовать все собственным ливером. Так что можно признаться, что я был несколько на взводе.

Поэтому когда я узнал, что готовятся к публикации материалы по Припяти и Чернобылю, то не смог удержаться и прилюдно прокомментировал свое мнение по поводу влияния аварии на страстно любимый мной город Киев. Нет, родился я в Питере и частично здесь вырос. Зато каждое лето я с матерью отправлялся почти на все каникулы на Украину. Тогда еще именно так говорили, а не «в Украину» (кстати, не могу привыкнуть до сих пор). Мать — учительница в школе, и законный отпуск у нее растягивался на два месяца, на которые она, подхватив под мышку рахитичного питерского ребенка, спешно отправлялась к своей сестре — подкормить меня щедрой хохляцкой кухней и поправить пошатнувшееся за зиму здоровье витаминами. И так каждое лето — с тех самых пор, как мне исполнился год, и до апреля 1986-го. До сих пор я считаю, что в этом году — мне исполнилось четырнадцать лет— у меня закончилось детство — просто потому что я перестал ездить в Киев. Я знал в этом городе все закоулки и честно признаюсь — любил его гораздо больше, чем родной Питер. И я был прав. Чем могут привлечь ребенка строгие линии гранитных набережных и редкое солнце, воспринимаемое даже летом как праздник? А бесконечные слякотные зимы, когда день заканчивается, даже не начавшись? И потом, все первые пятнадцать лет своей жизни я провел в нескончаемой борьбе: мое здоровье против болотистого питерского климата. Но надо заметить, что я редко бывал в выигрыше.

Киев я обожал и каждый год с томлением ждал начала лета. Поэтому Чернобыльскую АЭС я возненавидел сразу и всей душой. Как только узнал о ее существовании — и одновременно с ее кончиной — 2 мая 1986 года. Киев с тех пор был потерян для меня. Как выяснилось потом, на долгие годы. Жизнь сложилась так, что в следующий раз я приехал туда только спустя двадцать лет. И тем не менее о событиях того времени я знаю очень и очень хорошо. С тайной надеждой я слушал телефонные сообщения тетки, которая звонила более чем обеспокоенной семье почти каждый день в течение месяца после взрыва на четвертом блоке, и обязательно раз в неделю— все последующие полгода. Я выискивал в этих сообщениях надежду — вот сейчас все быстренько ликвидируют, починят, радиацию смоют с улиц, и летом я опять залезу на верхнюю полку в поезде. Что из этого вышло, даже вспоминать не хочется. Между прочим, моя тетка тоже оказалась в многочисленном стане пострадавших. Через пять лет после аварии на АЭС она перенесла субтотальное (то есть почти полное) удаление щитовидной железы.

Учитывая все рассказанное, я думаю, вы поймете, почему меня так взял за душу незатейливый факт: выходят материалы о ненавистной мне АЭС и снова ни слова не будет сказано о том, как сильно пострадал от аварии Киев. Смолчать я не мог. И наверное, тогда в редакции произнес очень страстный монолог, потому что к нему прислушались. Поэтому помимо отчета о командировке на Крайний Север я через некоторое время сдал на руки редактору материалы, которые вы можете прочитать ниже.

Р.S. Я очень старался быть беспристрастным.



Как это было в Киеве

Мёртвая зона. Чернобыль
Монумент "Мирный атом" на Чернобыльской улице в Киеве


Я собираюсь восполнить один серьезный пробел, который вот уже двадцать лет существует в материалах, посвященных последствиям катастрофы на Чернобыльской АЭС. Казалось бы, при достаточно большом количестве информации, связанной с этой катастрофой, проведенных исследований самого разного уровня подготовки трудно поставить новые вопросы и обозначить новые направления исследований. И тем не менее.

История двух наиболее пострадавших в этой трагедии городов — Чернобыля и Припяти — уже достаточно освещена в средствах массовой информации. О том, как именно пострадали эти населенные пункты и их жители, сказано и написано многое. Тем более странно, что при этом почти полностью игнорируется положение, в котором оказались (как сразу после взрыва четвертого блока, так и по прошествии многих лет) жители другого города с населением почти в два миллиона человек — Киева. Двадцать лет назад генеральный секретарь СССР М. С. Горбачев, отвечая на неприятные вопросы иностранных журналистов, которые касались последствий катастрофы и их ликвидации, озвучил, почему не имеет смысла беспокоиться о судьбе и здоровье киевлян. По его словам, экспертная комиссия, которая была создана сразу после аварии и в состав которой входили ученые разных профилей, вынесла вердикт: жителям Киева совершенно не о чем беспокоиться, так как этот город оказался «за чертой» (это цитата!) распространения радиоактивного облака.

Ветер, видите ли, дул в противоположном от Киева направлении, и облака ушли на Белоруссию и Европу Не стоит даже обсуждать откровенную абсурдность этого беспомощного утверждения, да и не только беспомощного, но и явно лживого (в качестве альтернативы остается только предположить, что уровень подготовки у специалистов, входящих в экспертную комиссию, был не выше трех классов начальной школы). Можно допустить, что некоторое количество людей, в то время совершенно незнакомых с термином «радиаци­онное заражение» и не имевших ни малейшего представления о влиянии, которое это заражение оказывает на биологическое существование человека, поверили в этот бред. Но почему молчали те люди (врачи, ученые), которые прекрасно осознавали вздорность этой версии? Или они не молчали, а били тревогу и пытались помочь киевлянам? И поверили ли жители Киева в собственную безопасность и защищенность от последствий чернобыльской катастрофы? Что же происходило двадцать лет назад в мае в Киеве, где почти два миллиона жителей были практически брошены на произвол судьбы власть имущими?

Хватит повторять вранье, пусть и двадцатилетней давности. Пора поговорить о реальности. Для начала необходимо привести здесь некоторые сведения, общеизвестные, но от этого не менее важные для обозначения проблемы. Расстояние между Чернобылем и Киевом составляет восемьдесят километров. Ничтожность этого расстояния в контексте масштаба экологической катастрофы не оставляет ни малейших сомнений в том, что район Киева значительно пострадал вследствие радиоактивного выброса и соответственно пострадали почти два миллиона его жителей. Жалкий лепет о радиоактивном облаке, якобы обошедшем Киев стороной, мог (отчасти) успокоить только людей, не имеющих реального представления, насколько удалены друг от друга Киев и Чернобыль. А киевляне как раз знали об этом очень хорошо. Река Припять впадает в реку Десну, которая в свою очередь впадает в Днепр. Соответственно, зараженная радиацией вода попала (и очень скоро) не только в Днепр, на котором стоит Киев, но и оказалась в водопроводных кранах всего города, поскольку Днепр является и источником пресной воды в столице Украины.



Радиационный дождик

Мёртвая зона. Чернобыль

Но, пожалуй, лучше будет рассматривать события в хронологическом порядке. Как известно, взрыв прогремел в ночь на 26 апреля 1986 года. Активный выброс радиоактивных веществ был наиболее интенсивным в течение восьми дней с момента аварии. Если отбросить идиотскую версию о «благоприятных погодных условиях», то получается, что все это время жители Киева подвергались серьезной опасности. Об этом, безусловно, было прекрасно известно всем, кто был в курсе происшедшего взрыва. Сейчас уже бессмысленно обсуждать, почему тогдашнее правительство СССР не сообщало некоторое время мировому сообществу о катастрофе. Партийные боссы рассчитывали, очевидно, что последствия аварии сойдут на нет самостоятельно. В том, что никто не удосужился сообщить о происшедшем гражданам собственной страны, тоже нет ничего удивительного. Вряд ли нужны даже дополнительные комментарии. Киевляне, таким образом, спали спокойно шесть дней, не подозревая о нависшей над ними опасности.

А потом наступил Первомай. Светлый праздник трудящихся. И вот все население Киева (не только трудящееся, но и дети и старики), как раньше говорилось — «в едином порыве», вышло первого мая на улицы города. Была проведена традиционная майская демонстрация. Погода в первой половине дня исключительно благоприятствовала проведению массовых мероприятий — светило солнце. Именно поэтому по окончании шествия и официальной части люди не разошлись по домам, а продолжили фланирование по улицам города. Это сейчас в Киеве на каждом углу крытые уличные кафе и маленькие ресторанчики с кондиционерами. Двадцать лет назад существовали только душные столовки, куда совершенно не хотелось заходить в теплое время года. Поэтому большинство людей просто гуляли по улицам, наслаждаясь законным выходным. На небольшой дождь, который освежил жаркие тротуары и мощеные узкие улочки, никто не сетовал и прогулки из-за него не прервал. И лишь немногие обратили внимание на странности поведения дождевых капель. Падая на асфальт, капли не сразу растекались, а некоторое время дрожали на асфальте, как маленькие капельки ртути.

Узнают ли люди когда-нибудь, были ли проведены необходимые замеры или исследования в Киеве в те несколько дней, что город спокойно спал и гулял? Будут ли эти исследования опубликованы? И узнают ли жители славного города Киева, что же на самом деле падало с неба под видом невинных первомайских осадков? Что-то (возможно, здравый смысл) подсказывает, что вряд ли.



Паника в городе

Второго мая, после того как идеологический праздник со всеми непременными атрибутами в виде массовых демонстраций остался позади, рядовые граждане СССР, и киевляне в том числе, узнали о свершившейся накануне катастрофе. Дата катастрофы в официальном сообщении действительности не соответствовала. Но если жителям средней полосы России конкретная дата была не принципиально важна, то киевляне сразу поняли, что для них вопрос времени — приоритетный.

Большинство образованных людей, имеющих представление о вреде радиации, захотели узнать точно — произошла катастрофа «до» или «после» народных гуляний? Ведь как говорят в Одессе, это две большие разницы. Нетрудно догадаться, что, учитывая ничтожность расстояния между городами, правда всплыла на свет божий очень быстро. И тогда началась паника.

Вообще говоря, надо отметить, что население города разделилось на две неравные части. Одна часть в силу полученного «по теме» образования, общего уровня интеллекта или просто обладающая достаточным здравым смыслом для того, чтобы прислушаться к советам компетентных специалистов, предприняла радикальные меры для немедленной эвакуации из города. Желательно подальше от Украины вообще. Те же киевляне, которые в силу обстоятельств не могли покинуть город, на некоторое время просто впали в отчаяние. Если использовать математические термины, то можно приблизительно утверждать, что людей, реально осознающих опасность, было около трети населения города. Или чуть меньше. Но и этого количества оказалось достаточно. Достать билет на самолет или поезд, которые бы увезли подальше от города, до конца мая было невозможно. В первые дни, после того как киевляне узнали о трагедии, билетные кассы по всему городу, а также на вокзале и в аэропорту Борисполь были переполнены. В качестве мародеров в те дни выступали билетные спекулянты. Знающие люди из правоохранительных органов утверждают, что барыши они в те дни получили невероятные.

Вторая часть, то есть большинство, хоть и поддалась паническому настроению, но лишь отчасти и ненадолго. Они и пострадали больше всего.

Успокоенные лживыми уверениями правительства и медиков, то и дело мелькающих на экранах телевизоров и на страницах газет (а в то время печатному слову верили неизмеримо больше, чем в нынешние времена), люди так и не осознали, какой опасности они подвергаются. И соответственно не приняли необходимых мер для своей защиты. Положение осложнялось тем, что собственно источник опасности не имел никаких ощутимых материально подтверждений. Радиацию нельзя увидеть, она не имеет ни вкуса, ни запаха. Поэтому до сознания многих масштаб произошедшей катастрофы просто не дошел. Ведь в их жизни ничего значительно не изменилось, так стоит ли беспокоиться? Чего ради все усложнять?

Массовая паника продолжалась лишь первые день-два, потому как по городу немедленно прошел слух о взрыве атомной бомбы. Что, впрочем, естественно, так как в то время у большинства людей слово «радиация» ассоциировалось исключительно с применением ядерного оружия. Но после того как киевляне разобрались (как им казалось) что к чему накал страстей значительно поутих. Через неделю разговоры о катастрофе в Чернобыле воспринимались основной частью населения города как пикантная сплетня, о которую можно вдоволь почесать языки на базаре. Поэтому все последующие проведенные на предприятиях лекции о поведении в зараженной местности (какими бы убогими они ни были) никто не воспринял всерьез и рекомендации не выполнял.



Невыполнимые рекомендации

И никто, НИКТО тогда не объяснил людям, как они не правы. Инструктаж проводили наспех обученные главы месткомов, сами имеющие весьма поверхностное представление о предмете (и это еще мягко сказано!). Да кто и когда воспринимал производственные собрания всерьез! В результате этого тотального неведения люди были лишены даже самых элементарных средств защиты. А те, которые все-таки применялись, нельзя рассматривать всерьез. Невозможно было спокойно смотреть на детей, идущих по улицам города в марлевых повязках доморощенного производства.

Лучше всего иллюстрирует способы, которыми киевляне защищались от радиационного воздействия на организм, один анекдот. Он не очень смешной, но весьма показателен.
Рекомендовано Минздравом. Лекарство от радиации.
Одна капля йода на стакан водки. Принимать вовнутрь, пока не кончится йод.


Что касается Минздрава, то едкий сарказм этого анекдота по поводу людей, связанных со здравоохранением, предельно адресный. На конкретно поставленные вопросы киевлян, озабоченных состоянием своего здоровья в связи с возможным радиационным поражением, большинство врачей лишь недоуменно разводили руками. Смысл этого жеста сводился к заявлению: «нас этому в институте не учили». И между прочим, они были правы. Всего двадцать лет назад мало кто из медиков мог уверенно перечислить хотя бы симптомы лучевой болезни, что уж говорить о понимании более тонкого воздействия радиации на организм человека. Поэтому очень многие заболевания, вызванные именно повышенным радиационным фоном, диагностировались неправильно и, как следствие, неправильно лечились.

Инструкции же, полученные во время уже упомянутых лекций и инструктажей, в основном сводились к нескольким нехитрым советам. Нехитрые-то они были нехитрые, но при этом практически невыполнимые. Судите сами: из мяса отдавать предпочтение свинине (организм этого животного практически не аккумулирует радиацию), при этом полностью отказаться от говядины и кур. Сало, конечно же, национальный продукт Украины, но не до такой же степени, чтобы полностью перейти только на него. И вообще, утверждали составители инструкций, мясо в пищу лучше употреблять импортного производства. В 1986 году такие рекомендации воспринимались исключительно как издевательство.

Следующая инструкция настоятельно советовала приобрести в частное пользование счетчик Гейгера. Изначальная невыполнимость этого пункта состояла в том, что счетчики Гейгера в СССР в свободную продажу не поступали (хотя уже через месяц после аварии этот счетчик появился даже у людей, далеких от предприятий — производителей этих приборов, но ведь это надо знать смекалку советского человека!), при этом инструкция стыдливо умалчивала, как поступать человеку, который при помощи этого счетчика обнаружил повышенный радиационный фон, например, у себя под кроватью.



Мутационный урожай

Мёртвая зона. Чернобыль

Жителям ближнего пригорода и владельцам дачных участков предписывалось не употреблять в пищу фрукты и овощи, выращенные на приусадебном участке. А поскольку дело было в начале сезона, то «специалисты» утверждали, что лучше ничего и не сажать. Как вы думаете, какое количество владельцев земельных участков, особенно это касается сельских жителей, реально выполнили эту рекомендацию? Правильно, меньше одного процента. Все остальные даже не подумали прислушаться к этому совету. Во-первых, по причине его практической невыполнимости, а во-вторых, все из-за того же отсутствия правильной информации и осознания степени вреда для организма радиационного воздействия. И вырастили, и собрали, и съели.

На вопрос одной довольно наивной киевлянки «Как же вы без огорода-то?», который она адресовала своей знакомой, жительнице села, расположенного в двадцати километрах от города (кстати, по направлению к Чернобылю), киевлянка получила в ответ непонимающий взгляд и удивленные слова: «Почему без огорода? Все кушаем, помидоры в этом году уродились». — «Как же, — продолжала недоумевать наивная киевлянка, — а радиация???» «Да где она, та радиация», — пожала в ответ плечами ее знакомая.

Мёртвая зона. Чернобыль

Так и было. Ели, все ели: овощи, фрукты, и кур и коров. Это ведь надо понимать, что такое земельный участок на Украине. Не какие-то паршивые шесть соток на мгинских или синявинских болотах, а Житница, без дураков кормившая всю семью в течение года. Что до наивной киевлянки, пытавшейся предупредить свою сельскую подругу об опасности, в источнике которой она и сама-то не очень разбиралась, то через пять лет в этом селе у нее стало на пять знакомых женщин меньше. Они умерли от различных форм рака. Здоровые молодые хохлушки. И село-то небольшое.

Тут нужно отдельно упомянуть, что урожай в 1986 году (и не только на приусадебных участках) собран был небывалый, даже по меркам плодородной украинской земли. Помидоры с кулак величиной и колосья пшеницы высотой в человеческий рост. И опять же, ни в одном колхозе, ни в одном хозяйстве не проводилось никаких замеров. Хотя ученых и должна была бы насторожить такая внезапная урожайность в радиусе ста пятидесяти километров от места аварии. Вряд ли в 1986 году ученым был совсем уж неизвестен факт, что одним из самых распространенных признаков мутаций как раз и является увеличение плодоносности растений и гипертрофированные размеры плодов. А может быть, действительно советские ученые, лишенные такой науки, как генетика, не знали элементарных вещей. Ведь посоветоваться-то не с кем было. Не к западным же идеологическим врагам обращаться за поддержкой, в самом деле! Председатели же колхозов, в которых уродились все эти чудеса (как они думали, природы), только потирали руки и с радостью рапортовали о выполнении и перевыполнении всего на свете. Тут необходимо напомнить, что в советские времена пшеницу еще не полностью закупали в Канаде, а Украина как раз и являлась одним из крупнейших поставщиков зерна во все регионы СССР. Так что откушали советские люди хлебушка урожая 1986 года немало.

А киевлянам между тем продолжали вкручивать, что вреда для их здоровья не существует. Большинство верило.



Колонны транспорта из зараженной зоны

Май 1986 года подходил к концу. В Киеве быстро привыкли к поливальным машинам, которые два раза в день мыли центральные улицы города водой с ... мыльной пеной. Как ни странно, эти машины приносили реальную пользу. Счетчики «фонили» в основном в местах скопления грязи и пыли. Это касалось не только улиц. Такая же картина наблюдалась и в домах. Достаточно было поднести счетчик к углу, где скопилось хоть немного пыли, как прибор начинал трещать. Ну и подоконники, естественно. Вечное скопище пыли. А ведь было лето — жаркое украинское лето. А что такое кондиционеры, большинство советских людей просто не знали. Поэтому окна в домах, естественно, не закрывались даже на ночь.

Мало кто из хозяек имел возможность ежедневно проводить тщательную влажную уборку квартиры, а между тем это был один из самых эффективных способов если не защиты, то хотя бы снижения опасности. И опять-таки, если бы матерям семейств авторитетные люди объяснили как следует, понятными им словами и не ничего скрывая, каким образом они могут защитить здоровье своих детей и себя от радиационного воздействия (заодно уж объяснив и всю опасность этого самого заражения), то, скорее всего, большинство из них вывернулись бы наизнанку, но обеспечили необходимые профилактические меры.

Но улицы мыли не только потому, что пытались смыть с них залежи зараженной пыли. По этим улицам ночью проходили грузовые машины и автобусы. Первые машины появились примерно спустя неделю после чернобыльской катастрофы. В общей сложности эти вереницы машин и автобусов тревожили ночной Киев на протяжении примерно месяца. Это шел транспорт из зараженной зоны: Чернобыля, Припяти и окрестных сел. Киевляне с сочувствием относились к пассажирам автобусов, ведь пострадавшие лишились вместе с имуществом и собственных домов.

Очень быстро жители Киева поняли, что было в военных грузовиках, которые колоннами проходили сквозь город. Слух просочился очень быстро, и, повинуясь здравому смыслу и жизненному опыту, люди сразу в него поверили. Как шепотом передавали друг другу на базарах, в военных грузовиках было вывезенное с зараженной территории «добро». Тот скарб, который жителям пострадавшей зоны запретили вывозить с собой. Не хотелось бы бросать тень на доблестную Советскую армию. Поэтому остановимся на констатации: это был всего лишь слух.

Хотя если бы киевляне до конца понимали, что происходит, то они в первую очередь пожалели бы себя. Дело в том, что грузовики и автобусы по большей части тоже в каком-то смысле эвакуировали из пораженной зоны. Лишь небольшая часть машин (в основном автобусов) была подтянута к месту эвакуации из других городов Украины. А вот военная техника почти полностью вывозилась из частей, расположенных недалеко от Припяти и Чернобыля, и, конечно же, была в значительной степени поражена радиацией. Но даже автобусы, которые не находились в зараженной зоне во время катастрофы, все равно были «машинами смерти», так как не только железо этих машин несло в себе приличную дозу радиации. Колеса любого транспорта, побывавшего в непосредственной близости от реактора, несли на себе налипший грунт, щедро разбрасывая его по всему пути следования. Вот этот-то грунт фонил гораздо больше, чем железо, при этом оставаясь на улицах Киева в поражающем воображение количестве.

Не представлялось возможным точно подсчитать, сколько автотранспорта из пораженной зоны прошло за месяц через Киев. Но, судя по тому, что за одну ночь по одной улице проходило около сотни машин... Нетрудно понять, что утренний полив улиц мыльной пеной вряд ли мог реально ликвидировать последствия оседания на асфальте радиоактивного грунта. Только размазать.



«Октябрьская» больница. Самоубийства от лучевой болезни

О том, насколько велик был причиненный «грязными» колесами вред, можно судить вполне определенно. И хотя, как и во всех прочих случаях, радиационные замеры или не проводились, или не были обнародованы их результаты, все же можно сделать вполне определенные выводы. И вот каким образом. Неподалеку от Крещатика, всего в двух троллейбусных остановках от центра Киева, расположена центральная больница — «Октябрьская». Именно в эту больницу госпитализировали пожарных и даже военных, пострадавших во время ликвидации последствий аварии. Тех самых, что голыми руками расчищали радиоактивные завалы возле реактора. Военные оказались в гражданской больнице по причине переполненности военных госпиталей. Кстати, один из таких госпиталей был расположен в центре Киева на бульваре Леси Украинки. Как нетрудно догадаться, он тоже был переполнен. Только в отличие от гражданской больницы вход на его территорию был перегорожен ежами с колючей проволокой. Непонятно, правда, в связи с чем были предприняты такие радикальные меры, так как в те допотопные времена журналисты не представляли никакой опасности и были ручными, как комнатные болонки, а родственники пострадавших иногда даже не знали, что их сыновья, мужья, отцы и братья пострадали от аварии на Чернобыльской АЭС. Эти «подробности» выясни­лись гораздо позже.

Но вернемся к «Октябрьской» больнице. Поскольку ограничить доступ на территорию штатской больницы не смогли даже в те времена, когда запрещалось все и вся без объяснения причин, то киевляне могли наблюдать за всем, что происходило в самой больнице и около нее. А около больницы происходили неприятные события. После того как больница была переполнена пострадавшими ликвидаторами и стало ясно, что больше размещать их негде, на территорию больницы загнали строительную технику — экскаваторы и грузовики — и срезали по периметру больницы, а также в больничном дворе весь грунт. И не абы как, а капитально. Сняли тридцать сантиметров грунта. И вывезли в неизвестном направлении.

О том, что было срезано именно тридцать сантиметров, охотно сообщали всем интересующимся общительные экскаваторщики и водители грузовиков. Видимо, с них никто не подумал взять подписку о неразглашении, что было крайне легкомысленным поступком со стороны определенной организации... Потому что через некоторое время по городу начали распространяться оч-ч-чень нехорошие разговоры, ведь «Октябрьская» больница на тот момент была одной из самых больших и, помимо ликвидаторов и их родственников, в ней находилось на лечении приличное количество больных плюс посетители плюс больные, которые лечились амбулаторно. Так что геометрическая прогрессия, необходимая для распространения информации сарафанным способом, была в наличии.

Киевляне наконец-то поняли, какую опасность несут на своих колесах проходящие через их город автоколонны. И хотя открытый бунт в те времена был делом немыслимым, начали поговаривать о том, что не пора ли, мол, переходить к конкретным действиям. И что вы думаете? Некоторые самые активные все-таки придумали средство борьбы. Средство это было неэффективным в практическом плане, но, очевидно, давало возможность психологической разрядки. Поздним вечером, когда город уже спал, темные личности (в смысле скрытые темной южной ночью) проходили вдоль пустынных улиц и разбрасывали по проезжей части ржавые гнутые гвозди в большом количестве. Ну, одним гвоздем трудно пробить баллон тяжелого грузовика, но если таких гвоздей ОЧЕНЬ много, то... Да в общем-то ничего. Зато сообразительные милиционеры тут же понаставили патрулей по пути следования автоколонн и ловили вредителей почем зря. Но, правда, хватило ума не «припаивать» им идеологию. Обходились статьей за злостное хулиганство.

Но если около больницы происходили события, которые можно было назвать всего лишь неприятными, то в самой больнице событиям можно было смело присваивать эпитет «страшные». Пострадавших ликвидаторов с разной степенью поражения лучевой болезнью госпитализировали в отделение, находящееся на четвертом этаже. Нельзя сказать, что конкретно в ожоговое отделение, потому что очень скоро оно было переполнено, и тогда под койки для пострадавших от радиационного воздействия людей отвели весь четвертый этаж.

О том, насколько была эффективна помощь, которую оказывали медики, нет смысла рассуждать на страницах этой книги. Нет никакой достоверной информации. Но то, что должным образом организованного ухода за ними не было осуществлено, — это факт. В течение нескольких первых дней, что пациенты с тяжелейшей степенью лучевой болезни провели в больнице, среди них было зарегистрировано несколько случаев самоубийств: находящиеся в шоковом состоянии люди выпрыгивали из окон четвертого этажа. И только спустя полторы недели после первого случая самоубийства на оконные рамы наварили железные решетки.

Как уже упоминалось, ко времени аварии о лучевой болезни советская медицина знала очень и очень немногое. Специалистов в этой области можно было пересчитать по пальцам, слишком уж специфической и редко востребованной была эта отрасль медицины. Пострадавших на ликвидации аварии людей было слишком много, чтобы все они могли рассчитывать на помощь редких специалистов, поэтому во многих случаях пациентам помогали медики, которые впервые лечили людей с такой болезнью. Во многом врачи продвигались на ощупь, лечили пациентов практически вслепую. По поводу симптомов лучевой болезни в те дни медики могли высказываться лишь очень осторожно. И вот так осторожно врачи «Октябрьской» больницы выдвигали предположения, что лучевая болезнь странным образом влияет на психику больного человека, что у него начинает вырабатываться сильнейший панический синдром и возникают приступы клаустрофобии, даже у тех людей, которым до этого момента была незнакома боязнь замкнутого пространства. Именно эти симптомы и заставляют человека, находящегося в помрачении рассудка, пытаться найти выход из воображаемой опасной ситуации. Бежать, спасаться, выбираться из тесных помещений, в частности, из палаты. А единственным выходом из палаты люди, страдающие от этого заболевания, иногда считали окно, находящееся на четвертом этаже старого здания. И хотя медиков трудно винить в том, что за первым или вторым самоубийством, возможно, трудно было усмотреть симптоматику, все же полторы недели и несколько жутких случаев подряд могли бы уж, кажется, навести на определенные мысли.

Да и сами медики оказались не в лучшем положении. Трудно представить, но в Киеве, городе-миллионнике, не нашлось достаточного количества одноразовых халатов. Да и не одноразовых (сменных) тоже. Медперсонал гражданских больниц работал сутками с предельной нагрузкой, постоянно находясь возле людей, рядом с которыми пресловутый счетчик Гейгера трещал не переставая. И при этом никто из врачей, не говоря уже о медицинских сестрах и нянечках, даже не имел возможности менять каждый день белые халаты. Трудно понять, почему до сих пор их труд не приравняли по статусу к ликвидации последствий аварии на АЭС.

Можно представить, почему все вышеописанное сильно влияло на состояние нервной системы киевлян. Лишенный даже самой минимальной информации и при этом переполненный самыми разнообразными и дикими слухами, город гудел, как улей, в который ткнули палкой.



Слухи. Пришествие Антихриста?

Но не только слухи (правдивые и не очень) давали повод для тревоги. Люди помоложе находили такие поводы чуть ли не каждый день, а вот старики, долгое время пренебрежително относившиеся к произошедшему и считавшие, что молодежь сильно сгущает краски, до поры до времени находились в относительном покое. Пока в Киеве во второй раз за весну не зацвели каштаны. Тут уже и старушки взволнованно зашамкали на базарах о близком пришествии Антихриста (особенно если учесть библейское название города, в котором произошла трагедия, — Полынь), а старики интенсивно напрягали память в тщетных попытках вспомнить, было ли такое чудо природы на протяжении их долгой жизни или это современное нововведение. И конечно же, не вспомнили. С Антихристом, кажется, все же обошлось, но то, что вторичное цветение каштанов на киевских бульварах и в парках — это какое-то новшество, сомневаться не приходилось. И остается только гадать: то ли эти красивые деревья полил первомайский дождичек, состоящий из нетипично ведущих себя капель, то ли каштаны таким образом отреагировали на повышенный радиационный фон в городе. Как водится, ученые по этому поводу безмолвствовали. А вот киевляне не молчали.

На многих из них цветущие второй раз за весну каштаны произвели гораздо большее впечатление, чем все неумелые инструктажи и лекции. Даже самые непросвещенные или легкомысленные люди стали всерьез задумываться о настоящем положении вещей. Между прочим, именно после истории с каштанами по городу прошла первая волна полуподпольного приобретения счетчиков Гейгера. Которые, к сожалению, никакой практической пользы принести не могли. И действительно, чем могла помочь человеку простая констатация факта, что пища, которую он употребляет, или квартира, в которой он живет, «фонит»?



«Инструкции по выживанию»

По городу ходили распечатки, передаваемые из рук в руки. В этих самодельных «инструкциях по выживанию» неизвестные авторы предлагали простые, более-менее эффективные способы защиты своего здоровья от радиации. Увы, от официальных лекций эти листовки отличались только практической выполнимостью предлагаемых советов. А вот по части эффективности и эти документы были не очень. Среди пунктов встречались, конечно же, и совершенно здравые: например, рекомендация ни в коем случае не попадать под дождь или пить каждый день раствор воды с йодом (точная дозировка капель йода с учетом массы тела указывалась). Но даже эти разумные меры были, как и йод в стакане с водой, всего лишь каплями в море растерянности и безграмотности. На самом деле, заботой о защите и спасении здоровья людей должны были заниматься не анонимные авторы распечаток, а специалисты. Одно «но». Власть имущие на сей раз молчали не из-за обычного равнодушия к простым людям и даже не из-за типичного совкового раздолбайства, а лишь по причине собственной безграмотности, беспомощности и, как это ни странно, — испуга. Ведь и руководство города, и их семьи тоже (в кои-то веки ) оказались не в лучшем положении, чем обычные граждане. Как известно, высокое положение, спецобслуживание и личная черная «Волга» от радиации не защитят.

Те немногие компетентные специалисты, которые разбирались в происходящем, были задействованы в различных экспертных комиссиях или ползали под еще не остывшим реактором, чтобы понять, каким образом излучение можно нейтрализовать. Что же до медиков, которые могли бы помочь людям, оказавшимся в зоне заражения, то по причине их небольшого количества они почти все оказались в Москве, куда транспортировали самых тяжелых больных. Понятно, что создать настоящие инструкции вместо самодельных медики могли бы и находясь в Москве, но с организацией и тем более с координацией полезных действий в СССР всегда была напряженка.



Американский профессор Гейд

Таким образом, в Киеве несколько недель после аварии официальные органы различного значения уныло безмолвствовали. И можно себе представить, какой разброд и шатание были в рядах правящей верхушки, если единственным специалистом, пришедшим в это безнадежное время на помощь киевлянам, был американский профессор господин Гейл. И мало того что этот человек почти сразу после аварии прибыл в СССР и его впустили в страну (!!!), так еще ему предоставили возможность обращаться к киевлянам с выступлениями на страницах газет и по телевидению.

Именно профессор Гейл взял на себя труд понятно и авторитетно объяснить людям то, что никак не могли им объяснить отечественные ученые и медики. День за днем, неделя за неделей этот человек вел не только просветительскую работу, подробно, ничего не скрывая, простыми и понятными терминами рассказывая жителям Киева, в каком тяжелом положении они оказались, но и давал конкретные советы, каким образом можно снизить риск радиационного заражения организма. Именно он объяснил наконец, что такой несерь­езный на первый взгляд метод, как ежедневное употребление йода, является отличной защитой щитовидной железы, которая в первую очередь страдает от воздействия радиации. И именно американский профессор поведал жителям Киева о безрадостной перспективе, которая ожидает город и его окрестности в ближайшие триста—четыреста лет. Как раз такой срок господин Гейл обозначил как окончание поверхностного очищения почвы и воды от радиационного заражения. На полную очистку он положил около тысячи лет. Скорее всего, именно благодаря этим мрачным прогнозам киевляне сразу поверили в компетентность профессора и серьез­ность его заявлений. Как известно, советские люди охотнее верили только тем пророкам, которые ничего хорошего не предсказывали. Очевидно, срабатывал принцип контраста. В официальной совдепии всегда все было отлично — и это была ложь. Следовательно, если кто-то утверждал, что все плохо, он говорил правду.

И все же (спасибо доктору Гейлу) многие киевляне действительно предприняли меры для защиты себя и своих близких от ставшей теперь более понятной и оттого пугающей угрозы. В те летние месяцы американский профессор стал для киевлян чем-то вроде мессии. Верили ему безоговорочно, а уж почитали точно как спасителя. Не было никого, кто усомнился бы в благородстве и самоотверженности этого человека. Не в упрек господину Гейлу... Наверное, это действительно был приличный человек, обладающий, как мини­мум чувством сострадания. Просто нашего брата хлебом не корми, но дай воздвигнуть кому-нибудь памятник при жизни.

Не хотелось бы делать выводы геополитического масштаба, но не профессор ли Гейл и его миссионерская деятельность послужили одной из причин, по которой простые граждане ныне «незалежной» Украины столь охотно приняли финансовую помощь и политическую поддержку далекой Америки? Что ж, если кто-то и проводил в Киеве такие исследования, то об их результатах мы уже вряд ли узнаем.

Но тот же момент, что сыграл решающую роль в повышении авторитета доктора Гейла (триста— четыреста лет мрачной перспективы), и заставил киевлян позаботиться о своей защите от радиационного воздействия, и стал слабым звеном его полезной пропаганды. Обладающий здравомыслящим менталитетом профессор не рассчитал чисто славянской реакции на свои утверждения. А между тем люди (после того, как прошел первый стресс и испуг) стали рассуждать примерно следующим образом: «Раз уж все равно на триста лет вляпались, то уж это судьба и от нее не уйдешь. И потом, не глотать же противный йод до конца жизни?» Так что если первые полгода после аварии киевляне еще пытались каким-то образом бороться с невидимой и неощущаемой радиацией, то к новому, 1987, году страсти совсем поутихли и люди стали постепенно забывать о происшедшей весной трагедии. Некоторое время по городу еще ходили анекдоты о защите от радиации, но потом их вытеснили еврейские и одесские. Йод снова появился в аптеке и перестал быть дефицитом.



Эхо Чернобыля

В заключение хотелось бы перечислить, чем аукнулся «киевский вариант» чернобыльской аварии. В последние два десятилетия медики-эндокринологи — самые востребованные врачи в Киеве и пригородах. Отделения эндокринологии — самые большие по площади и самые оснащенные в каждой больнице и медицинском центре. Врачи-онкологи, к величайшему сожалению, тоже принимают гораздо больше пациентов, чем их московские или питерские коллеги. Процент злокачественных заболеваний кожи среди киевлян продолжает неуклонно повышаться. Прибавилось работы и стоматологам. Но вот какая странность. Если жителю Киева, страдающему последние пять лет каким-либо заболеванием щитовидной железы, задать вопрос: «А не считаете ли вы, что ваша болезнь, это последствие трагедии в Чернобыле?», то, вероятнее всего, в ответ последует отрицание такой причинности. «Господи! — Удивится отвечающий. — Да когда была эта авария!» Не очень, видимо, американский профессор Гейл удачно миссионерствовал. Не рассчитал он короткую славянскую память на все плохое, а ведь, как известно, это свойство у славян заложено генетически. Так что лозунг, который был в ходу среди киевлян летом 1986 года, хоть и несколько идеологически трансформировался, но практически по-прежнему действует: «Спасибо партии родной за то, что я еще живой!»


Дмитрий Васильев


http://www.kladovia.org/articles/raznoe/395-chernobyl

http://www.perunica.ru/raznoe/6738-mertvaya-zona-chernobyl.html  





Мёртвая зона. Чернобыль

Категория: Разное

<
  • 1 060 комментариев
  • 21 публикация
23 ноября 2012 23:27 | #1

VАRULV

0
  • Регистрация: 18.11.2011
 
Фото - давно не получал такого удовольствия. Спасибо, друг.

<
  • 30 комментариев
  • 3 публикации
24 ноября 2012 10:27 | #2

нарком

0
  • Регистрация: 9.09.2011
 
Сколько же на этом видео Белых людей - РУСОВ. Чисто славян. И это всего лишь почти 30 лет давности то.

<
  • 330 комментариев
  • 0 публикаций
24 ноября 2012 11:18 | #3

COH_TPABA

0
  • Регистрация: 11.02.2011
 
Благодарю!!! da

П.С. Жалко нету многих фото, которые описаны в тексте.

--------------------

<
  • 480 комментариев
  • 0 публикаций
24 ноября 2012 12:50 | #4

Сергей0123

0
  • Регистрация: 25.08.2009
 
Много, очень много буков. Но осилил. Давно не читал такой прекрасной статьи. Только наши люди так могут относиться к возможной опасности после подали материала американским профессором и придумывать вот такие вот поговорки "Спасибо партии родной, что я пока ещё живой".

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера