Перуница

» » Месть

Свалка » 

Месть

Про крыс

Месть

— И че, все воруют?

— Все, Сереж. Если спроса нет и люди знают, что не будет, то самый твердый человек станет воровать. Может, не сразу, через время, но станет. Внутри крови у нас подляна сидит, ее не денешь никуда. У каждого, понял? Ты, я, все — крысы в душе. Только надо гасить ее всю жизнь, по башке бить, чтоб не могла, сука, рыло свое поганое из грязи вытащить. Само по себе воровство, Сереж, полбеды. Крыса — всегда означает кровь. Вот что плохо. Когда ты выбираешь крысиную дорожку, она кончится кровью, без вариантов. Хорошо, когда только крысячьей — поймают, на железа подымут. В этом беды нет, одна польза — когда крыс режут, люди радуются, а крысы боятся, пределы знают. Хуже, когда крыса людей жрать начинает. Если крысу вовремя не замочить, она вырастет, пределы забудет и начнет у людей жизнь крысить, мочить всех начнет. Это суть крысы — она рядом с собой людей не терпит. Понял, душара?

Ахмет видел, что Сереге человеческое ложится без вопросов. …Тоже Знак, наверное. Нет в пацане большого гавна

— И че, вот хозяйки — они че, все крысы, до одного? Неужто среди них всех человека ни одного нет?

— Как нет, есть, конечно. Только тут есть такое: ты вот в Доме Кирюхином жил, так?

— Ну.

— Гну. Ты за движения Дома отвечал?

— Ну… Нет. Дак и спроса не было, так ведь, Старый?

— Был. Дом весь лег.

— Старый, растолкуй. Что мы сделали?

— Ничего.

— Ну, я и говорю, что ничего.

— В этом и косяк. Если ты человек, то крысу терпеть нельзя. А мы терпели, гнулись. Я раньше тоже не понимал. За что мы вообще легли все, понимаешь?

Было ясно, что Сережику невдомек, о чем ему толкует Ахмет. «Мы все» были для пацана самое большее — Кирюхиным Домом.

Бля, как все быстро… Вот уже и нет даже понятия, что была когда-то Страна, что хуева туча людей строила, жила в ней, отмахивала Страну от врагов, что это были такие же люди… — Ахмет остановился, как громом пораженный. — …Вот как бывает. Когда начинаешь кому-то разжевывать, и сам вдруг все яснее понимаешь… Ахмет вспомнил, ярко-ярко, как еще при этом, мелком-бледном, по ящику крутили рекламу какого-то дерьма, не то водки, не то пива: «Ведь страна — не страницы истории, не границы и не территории…»

Сука, а ведь тогда, тогда еще, за столько лет все ясно было! Ну что, что мешало-то, а?! Все еще живы были! Даже армия какая-никакая, а была ведь, была! Мусора не все еще оскотинели тогда, и главное — все живы были, и всю эту пидарасню, тащившую нас под молотки, можно было вымести из нашей, нашей Страны в один день. Как мы забыли, что это НАША Страна, а не всей этой московской-америкосовской шоблы

Ахмета едва не порвало на части от брезгливой ненависти к себе тогдашнему. Каким только дерьмом не морочил себе голову, страшно вспомнить… Машины какие-то, деньги, понты корявые…

Главное, как это называлось — «Хочу жить по человечески». Не, сука, надо же! Хотя че, вон, некоторые и в жопу долбятся, а людьми себя назвать язык поворачивается. Тьфу, сука, грязь, грязь дешевая, поганая безмозглая помойня! Ничего человеческого не было, ни одной мысли, ни одного поступка, ничего… Трусость и тупость. Слизь, бля

Тут Ахмет почувствовал, что задыхается; оказывается, он сидел, согнувшись к самым коленям, переполненный самой жгучей ненавистью, которую когда-либо испытывал. Странно, только что ни малейшего намека, и вдруг едва не пополам разрывает. Собрав все силы, он затолкал бешено ревущее пламя куда-то в глубину себя, и с облегчением перевел дух. Какие-то звуки настойчиво толпились за краем внимания, пытаясь просочиться внутрь.

— Старый! Старый, ты че, ты не это, не помирать собрался?

— Не-е-ет, Сереж… — тихо просипел Ахмет сдавленным, чужим голосом. — Хуй вот я вам суки сдохну, хуй вам, во все ваше рыло поганое! Рано, с-с-суки… Вы еще ништяка хапнете, хапнете…

— Ты че, Старый? Я думал, помрешь щас. У тебя морда как пачка от «Примы», и че-то шипишь там сидишь, я аж испугался! На вот, это, остынь…

Ахмет бросил взгляд на искренне обеспокоенного Сережика, протягивающего ему зажженную сигарету, прикоснулся к его человеческому, и его едва не скрутило по-новой. Пацан, которого он своими руками загнал в подвал, спокойно дал убить его родителей, лишил, по сути дела, всего — искренне сочуствовал ему, не желал его смерти. Безо всяких там, чисто от души.

Как-то внезапно Ахмет очень ясно понял — его детство, счастливое и безопасное, с горячей водой в кране, с докторами в больничке, которые, если че, всегда были готовы остановить кровь и зашить рану, с кинотеатром и мороженым — все это не упало с неба; это не берется само из ниоткуда. Это сделал кто-то большой и добрый, который не зная ни самого Ахметзянова, ни его маму, сделал больничку и кино, заасфальтировал дорожки, привез мороженое, поставил в детском парке качели и позволил маленькому Ахметзянову всем этим пользоваться; и самое главное — он отогнал врагов так далеко, что Ахметзянову до самой армии враг казался такой далекой и нереальной абстракцией, что было даже смешно.

А теперь Ахметзянов подрос. И вот сидит в грязном подвале, и рассказывает маленькому Сережику, как ему жить дальше. Посреди руин проебанной Ахметзяновым и растащенной крысами Страны, остатки которой крысы внагляк продавали врагу, а Ахметзянов тогда, все прекрасно зная, заботился о том, чтоб «жить по-человечески». С машиной и домашним кинотеатром. Из груди Ахметзянова снова вырвался полустон-полурычание:

— Сука я позорная, Сереж, су-у-ука…

— Ты че?! Старый, да ты че сегодня, это, че с тобой?

— Опомоен я. Навсегда, пока жив. И Кирюха, и Санька, да все, чего там… Проебали мы свой Дом, проебали… — тут Ахмет снова собрался.

Не хватало еще, чтоб малой видел все это дерьмо. Дерьмо и сопли. Гляньте только — урод просрал то, что должен был сохранить, а теперь ему, видите ли, совестно стало… Не смог передать пацану Страну, передай хоть то, что еще можешь

— Давай. — Ахмет взял сигарету и курил, пока внутри не восстановился обычный насмешливый и злобный холод.

— Сереж, вот ты говоришь, «че с тобой». Со мной простая вещь — я обосрался по полной. Сейчас я вспомнил, как я обосрался, и мне хуево, очень хуево. Я чувствую себя овцой. Вот ты не помнишь, а мы все жили в огромной Стране, сильной и богатой. И мы проебали ее, как последние позорные бараны. Знаешь, где мы лоханулись? Мы согласились терпеть рядом крыс. Когда хавки много и никто не прессует, человек становится тупой и ленивый, он перестает понимать, где живет и почему еще жив. Он забывает, что крыса рядом — это смерть, и спокойно ходит рядом с крысами, и сам стает крысой.

— Старый, но ты же не крыса?

— Я… Я просто не успел, Сереж. Но начал хвост ростить, начал. Знаешь, как нас развели? Не зашугали. Если б начали хоть вполсерьеза шугать, то мы, наверное, и в отмашку пошли бы, не стерпели. А в отмашку мы ходили славно, Сереж. У твоей Страны не было равных в драке, мы всех раком ставили, любого, запомни это.

— А как тогда вас это… ну, развели?

— Нас потихоньку превратили в крыс. Ну, не всех, конечно, только наших старших. Их потихоньку купили, как банку тушняка. У нас был старший, Сталин, он последний некупленный был. А после него… Ну, я тебе потом как-нибудь расскажу.

— Не, а как с крысами-то? Почему их на ножи не поставили-то?

— Хе, «на ножи»… Понимаешь, у крыс какой ход? Есть крысы, такие норма-а-альные, жи-ы-ырные; и те, кто хочет ими стать. Вот у хозяек так все устроено, по крысячьи. Человеком у них быть нельзя, тебя толпа порвет, в тюрьму ли, в дурку ли закроет; найдут способ. Хуже всего, что даже не порвет, а не даст жить, и все. Засрут голову с малолетства, и куда денешься… Вот и нам засрали. Потихоньку, не сразу. А потом все больше и больше, все больше и больше… Мы тогда как дурные ходили, крысы головы поднять не давали. То кризис, то хуизис… Причем, знаешь, Сереж, никто, главное, никого не резал, не прессовал. Никто даже не заставлял никого ниче делать. Не хочешь по-крысячьи жить? И не надо, дорогой! Никто не заставляет! Иди и сдохни с голоду, твое дело. А если жрать хочешь — будь добр, пищи как крыса. Никого не волнует — на самом ты деле пищишь, или только притворяешься, главное, чтоб пищал… А потом хозяйки пришли. Не сами, сами никогда б не смогли, в крови б захлебнулись. Их наши крысы притащили, Страну дожрать, да последних людей в свою масть опустить… Ладно. Так долго можно вспоминать. Толку-то.

— Да не расстраивайся, Старый. Все равно уже все сделалось. Че теперь.

— Эт точно… Короче. Это главное. В твоем Доме даже мысли быть не должно ни у кого, что у тебя можно украсть и жить дальше. Крошку скрысил — все, на ворота, без обсуждений. Кто бы не был. Когда человеку дают украсть, то остановиться он не может, будет воровать всегда. Он другим стает, гнилухой. И гнилье в нем растет, остановиться не может оно, пока весь человек в оконцове не станет крысой. Самая жопа в том, что человек не замечает, понял? Он всегда думает — а хули, я парень нормальный же, ну, скрысил деху — с кем не бывает? Раз не пидарас, типа. А потом — раз да еще раз, и все, видит в один момент: ептыть, а ведь я — крыса! Бля! И раз, думает такой, уже в курсах, что он крыса — ну и хули? Че мне теперь, пойти да вздернуться? Нихуя! Буду жить дальше. Хрен с ним, буду жить крысой. Раз уж так вышло. Это значит — все, Сереж, пиздец. Нет больше человека, а есть только крыса. Полная и окончательная. А крыса уже и думает по другому, не по-людски. Она будет думать, как тебя замочить — по бабски, вподлую, и скрысить вообще все. Понял, товарищ главнохозяйствующий? Крыса в твоем Доме — это твоя смерть. И всех твоих…

— А вот Сан Иналыч не воровал! Хотя мог, ващще легко! — запальчиво перебил Сережик, гневно уставившись на Ахмета. — И че, только оттого, что он Кирюхиного спроса ссал, хочешь сказать?!

— Санька человек был, и тебе повезло, очень повезло, что ты под его рукой жил. Запомни — люди сами по себе людьми не рождаются. Многие вообще такие родятся, что лучше сразу башкой об угол, пока нагадить никому не успел, но это мало кто видеть может. Люди понятия от других берут. И Сашке кто-то понятия дал, давно. Потому он и жил, и прижмурился человеком, а не крысой. Ладно, отбой первый рота. Если раньше встанешь, толкни....


Засада

— Че, здесь?

— Здесь. Серега, смотри и запоминай. Будешь потом на кого охотиться — пригодится.

Старый влез на торчащий из земли валун и снова оглядел дорогу.

— Все начинается с остановки колонны. Поэтому — минируем. Первый борт должен встать там, где ты наметил: твои люди не должны бегать, они должны стрелять, с первой секунды до последней. Значит, первая закладка — вот здесь. Расстояние от поворота какое должно быть?

— Какое?

— Э, это ты мне скажи. Зачем стопорить колонну именно перед поворотом, понимаешь?

— Чтоб из пулемета вдоль дороги херачить?

— Точно. Смотри, головная взорвалась, колонна встала, наши начали ее мочить с той стороны дороги — что на остальных делают?

— Спрыгивают. Тоже шмалять начинают.

— Где падают?

— Ну… Вот, сюда вот. Так и кювет, и машины прикрывают. Да, точно. Они спрыгнули, очухались, и только начинают по нам стрелять, а вдоль дороги их наш пулемет — ху-у-як! В бочину!

— Точно. Страте-е-е-ег. — насмешливо протянул Старый. — Значит, какое расстояние от поворота, за которым сидит твой пулеметчик, до закладки?

— Так… — хищно прищурился Серега. — Сто — маловато… Сто пятьдесят. Да.

— Хуй на. Два броска гранаты, не больше. И то, это только для того, чтоб те пулеметчика гранатами не достали, и чтоб своей закладкой не погасить. Пулемет в упор — это пиздец. Когда с фланга, неожиданно, да в упор начинает пулемет, это все. Воевать неохота, вообще. Под себя залезть охота. Времени мало, надо их сразу так охуярить, чтоб они даже мама сказать не успели.

Ахмет спрыгнул с каменюки и подтолкнул Серегу к следующему холмику:

— Главное, смотри… Не. Пошли, дойдем. Лучше сам увидишь. Так и пацанам лучше объяснишь.

— Чево?! — остановился Сережик. — Че ты сказал?!

— Че? — включил дурочку Ахмет. — Че я сказал?

— Ты че, хочешь сказать, это я ими командовать буду? Ты че, Старый?! Совсем… — тут Сережиково нутро взорвалось острой болью: Старый как-то незаметно подтек к нему на удар и несильно, но садистски точно ткнул кулаком Сереге под солнышко.

Парнишка подробно исполнил осененный вечной традицией танец получивших по солнечному сплетению. Когда он, наконец, встал с колен и протер губы от рыготины горсточкой рассыпчатого снега, сквозь сверкающую радугу слезящихся глаз он заметил Старого, покуривающего на торчащем из-под снега скальном выходе. Старый пошлепал ладонью по камню рядом с собой.

— Сереж, ландай-ка. Присядь вот. Все? Нормандяк?

— Че? А… Все…

— Понял?

— Понял…

— Скажи тогда.

— Че сказать? За че ты мне ебнул? Чтоб не спорил.

— Не, Серег. Чтоб ты как сопля не спорил. Понимаешь — про соплю?

— Да вроде да.

— Ты это, давай без вроде. Вроде — это в роте. Командира, у которого хоть что-то «вроде», солдат слушать не станет. Рот у командира не для всяких штук, а для команды. Половина людей, которых ты ведешь в бой, последнее, что в жизни слышат, это твою команду. Нахуя им напоследок блеянье слушать, а? Им и так помирать, хватит с них неприятностей. Пусть они слышат нормальную команду, которую можно понять только правильно. Пусть чувствуют, что они умрут, но дело — дело лежать не останется, дело сделается. Чуешь?

— Да. Кажется, въезжаю. — Сережик смотрел куда-то сквозь чахлый березовый лес.

Перед ним сейчас поворачивалась новой стороной выбранная им доля. Ахмет смотрел, как по лицу паренька пробегают страхи, сомнения, неуверенность — как все знакомо… Однако бобик сдох, и назад пути нет. Было видно, что парнишка понимает и это, и понимает вполне отчетливо: вон как набычился, мордочка стала жесткая, прям как у взрослого мужика…

— Ладно. Пошли дальше покажешь.

— Я тебе одну майсю прогоню. Ты говорил, тебе семнадцать?

— Да, можно считать, что так. Совсем чуток остался.

— Вот. Семнадцать. Помнишь, я тебе про Гражданскую и Великую Отечетвенную рассказывал?

— Ну, помню, канешно. И че?

— На Гражданской, это которая раньше, первая была, был такой пацан, почти как ты. Аркадий Гайдар. Дело в том, что он командовал полком. Полк — знаешь, че такое?

— Точно не знаю, но — дохуя… А сколько, Старый?

— Полторы тыщи рыл.

— Оба-на… — удивленно выдохнул Серега. — И че, как он справлялся?

— Не знаю. Знаю только, что не лажа это, точно все. Справлялся вот. А было ему на два года меньше, чем щас тебе.

— Ни-ху-я… Ох и семейка у него была, наверно…

— Нет, Сереж. Тогда по-другому как-то было. Все равно — охуеть, да?

— Да-а-а-а… Слышь, Старый. Вот не ты бы мне это прогнал — ни в жисть не поверил бы.

— Вот. И народ у него был, тот еще народ. Твои по сравнению с его парнями — сама мудрость и понимание общего хода. А у него были полностью отвязанные отморозки, с полной башкой тараканов. Я когда ставлю себя на его место, то не уверен — справился бы с такими, нет ли.

— Да ну? — недоверчиво протянул Серега, но Старый оборвал базар, хлопнув себя по коленям:

— Вот те и ну… Ладно. Айда дальше.


— Вот, смотри. Видишь, дорога поворачивает налево? Где твои должны сидеть? Погоди, по другому зайду. Вот ты едешь в машине. Впереди — раз, головная взлетела. На колонну твою наехали. Ты выскакиваешь, тебе же страшно — вдруг уже в твою машину муха летит. Куда тебе стрелять сподручно? Влево от дороги, или вправо?

— Ну… — Серега примерился волыной и так и эдак. — Влево лучше. Гораздо. Старый, я понял. Чтоб этим стрелять было неудобно. Людей сажаем во-о-он там, да?

— Да. И смотри — помнишь состав колонны? «Бредли» , ну, маленький такой танк — в голове, мы его берем на фугас. Потом командирский хамвик с 12,7, ну, за него можешь сразу забыть; потом?


— КамАЗ с охранением.

— Точно. Потом фура большая поедет, КамАЗ с генератором, КамАЗ с беспилотниками, и опять хамвик с пулеметом. Значит…

— Значит, за хамвиками никто не заляжет, точно? — перебил Серега. — Кого сразу не положим, будут щемиться за большую фуру. А за ней их хер достанешь, да? С этой стороны дороги, имею в виду.

— Точно. Эта фура набита всякими приборами, ее не просквозить, даже в упор.

— Да пусть щемятся. Отлежаться не выйдет у них, пулеметами достанет. Ты это к тому, когда пулеметчикам команду давать?

— Нет, хотя смысл примерно такой. При забое колонны команд только две — огонь и отход. Сначала все по указанным целям работают, а потом каждый сам стреляет, из обстановки. Видишь, Серег, тут слишком много всего надо увидеть и решить, никакой командир не успеет. От лишнего командования здесь один вред будет — в бою народ по пользе стреляет, каждому кажется, что именно в его секторе все решается, поэтому маневр огнем на колонне невозможен — у тебя народ несыгранный, и слушать тебя будут, только когда команда совпадет с тем, что им кажется правильным.

— И че, как из этого дела выкручиваются?

— Вот я тебе о чем и толкую. Командовать нужно сейчас. Чем лучше ты сейчас поймешь, как что будет, тем меньше тебе вечером придется локти грызть. Расставь людей так, чтоб сработать неправильно они просто не могли.

— С кого начать, Старый?

— С пулеметчиков. Айда на место.


— Ляжь. И волыну выставь, наведись. Вот. Ну че?

— Ну-у-у-у… Скрывает малость. Насыпь высоковата. Перелечь или пойдет?

— Переляжь, а потом сам посмотришь, пойдет-не пойдет.

— Жаль, место хорошее, трудно будет пулеметчика приложить…

— Ниче-ниче. Все места пробуй, а каменюку и перетащить можно.

— О!

— Че, лучше?

— Пи-и-и-издец им! Как на ладони все! Да, точно… И таскать ниче не надо.

— Надо. Смотри. Вот наведись опять. Видишь, в крайнем левом положении?

— Ага… Бля, точно, задевает…

— Во. Эту хуйню надо всегда смотреть. Пулемет страшная штука, Серег. Что чужим, что своим. Прикинь, от страха охуеет кто-нибудь из этих, ломанется на пулеметчика — вон там, к примеру, ближе сюда, видишь? И че, смотри — пулеметчик сразу на него огонь переносит. Если хоть чуток завысит прицел — все, пиздец, своих осыпал.

— И че делать?

— Сектор ему обрезают, принудительно — каменюками, палочками; че под руку попадется. Предупреждать смысла нет: в бою, по горячке он и не вспомнит. Это твоя, командирская работа, обо всем заранее подумать.

— Че, сразу сделать?

— А че тянуть. Делай сразу. А как будешь инструктировать, скажи, чтоб с середки начинал. Они от него в глубину растянуты, и если он с дальних начнет, все перелеты проебом. А если с ближних или со средних, то все перелеты ихние… Эй! Ты че! Побольше каменюки бери! Чтоб не только обозначить, а чтоб он прямо стволом упирался! Чтоб довернуть не мог! Во… Давай второе теперь…

На обратном пути Ахмет толкнул бредущего впереди Серегу, по спине которого были ясно видны обуревающие молодого Хозяина полководческие сомненья.

— Слышь, малой.

— Че.

— Знаешь, что в этом деле самое главное?

— Че? — остановился Серега.

— Хули встал, иди давай. Победить их заранее. До того еще, как первый раз стрельнешь.

— Чисто раскладом?

— Да, и раскладом тоже, но я сейчас о другом маленько. Это даже необязательно…

— Как так — и главное, и необязательно?

— Каком… Вот смотри — я тебе сейчас скажу, а ты не старайся понять. Тут такое дело, оно или твое, или нет. Пусть просто в тебя упадет, а через время сам поймешь, твое оно или как.

— А если не мое?

— А ты до времени не парься… Бля, ты заткнешься, нет? Дай сказать.

— Все, говори давай.

— Победить их надо заранее. Вот смотри, колонна идет, ты ее уже слышишь, и знаешь вдобавок, что это именно те едут, кого ты кончать пришел. От этого у тебя над ними власть есть.

— Что они не знают, че щас будет, а я знаю, да?

— Примерно. Короче. Колонна идет, а ты смотришь — где командир? Не так смотришь, а типа в голове. Представляешь как будто. Вот его надо опустить, чтоб он скис.

— В голове, что ли? А как?

— Не знаю. Ты сейчас не думай, просто слушай.

— А как его отличить?

— Говорю же, не знаю. У всех по-разному это. Может, ты его как светлое на темном увидишь; может, как такое тяжеленькое посреди легкого, какая разница. Главное, не ошибешься. Это точно, не ссы.

— И че тогда будет?

— Нормально все будет. Они как мухи станут, воевать будут, но бестолково. Военным же нельзя без старшего, без старшего фарта нет.

— А че, вот это все и есть фарт?

— Ну… Не совсем, но да. Да. И вот че еще. Когда ты готов, ну, все сделал как положено, ты скажи: «Ну, давай, Рыжая, вывози!»

— А че это, «Рыжая»?

— Малой, не думай о ней, вообще никогда. А то уйдет. Это твоя, понял? Когда надо, только тогда вспоминай, а так — забудь. Не дергай. Понял?

— Так и сказать — «Ну, давай, Рыжая, вывози»?

— Как само скажется. Это твое; как скажется, так и ладно. Главное — смысл. Все, теперь выкинь это все из башки.

— Не, а как…

— Бля, я че сказал?! На хуй все думки, иди лучше думай, как своих завтра разложишь…



— Сколько на пулемет брать?

— Стопятидесятую ленту на рыло. И смотрите, чтоб на шею не вешали, партизаны, еть. Никакой чтоб стрельбы с лентой на грунте, поняли? Вторых номеров нету, так что какую-нибудь коробушку там смекните, любую, хоть картонную. И это, мужики. Коробки как найдете, подходите докладываете. Никаких чтоб потом, когда выходить пора.

— Эй, малой, а ты не раскомандовался, а?

Ахмет, незаметно притулившийся у оконного щита с разобранной волыной, с интересом поднял голову — как разрешит ситуацию молодой хозяин…

— Без команды — в бою всем смерть. Понял? Если деловой такой — давай, вставай командовать, я не спорю. — Сережик, грамотно выполняя полученные инструкции, подошел и вперился в глаза второго пулеметчика, заставляя сморгнуть. — Если ты берешь командование, я строюсь и все выполняю. Без лишних пиздежей. За которые в бою стреляют, вообще-то. Ну че, берешь командование?

— Ты кого там стрелять собрался? — закрутил жопой перед пареньком взрослый мужик.

— На вопрос ответь.

Все, у мужика теперь была одна дорожка — спрыгивать с темы, и Ахмет снова склонился над волыной, наблюдая за реакцией притихших в ожидании развязки мужиков.

— Че?

— Берешь ты команду или нет.

— Вот ты доебался, малой! Генерал прям, фу-ты — ну-ты… Командуй на здоровье, не надо мне ниче…

— Тогда слушай, что тебе говорят. По-другому здесь не будет — или командуешь, или подчиняешься. — грамотно додавил пулеметчика Серега.

Ахмет заметил, как одобрительно-удивленно переглянулись двое из наблюдавших за этой сценкой пыштымцев, Евтей с коренастым цыганистым парнем. …Ага. Вот и актив молодому рогу. Так. Перестановочка. Этих сжечь нельзя никак, это Сережке поддержка будет… Ахмет наскоро закончил чистку, собрал свою волыну и на глазах у всех, словно само собой разумеющееся, взял на чистку Сережикову.


— Па-а-а-т-тянись! Ходу, братцы, ходу! — прикрикнул Серега на своих людей, срываясь на юношеский фальцет: пыхтящие мужики немного подрастянулись на заметенном подъеме.

— Эй, Буденный бля, не загони народ… Им воевать еще, — тяжко выдохнул Ахмет, подымаясь вслед за Серегой на гребень.

— Ни хера. Еще тебе — минировать, им позиции занимать, опять же инструктаж… И так слишком долго идем.

— Слышь, пока народ не подошел… — Ахмет подтянул парнишку за погон волыны. — Переставь. Этого, Евтея с тем, цыганистым…

— Ты про Сытого, штоль?

— Не знаю, как отзывается, этот, в малахае-то рыжем…

— Ну, Сытый. Сытых фамилия. А че, Старый? Зачем?

— Слушай. Сделай, чтоб в эти двое конце оказались. Они против фуры не должны попасть, третьим и четвертым от меня. Там самая жопа будет. Ставь в конец самый, я их сам проинструктирую. А че да зачем — потом разотру. Ладно, все, народ идет.


На рубеже Серега разложил своих по гребню, слово в слово оттарабанив каждому его задачу. Ахмет, словно случайно выдернув из толпы намеченных к сохранению мужиков, пошел устраивать закладку.

— Вот, смотри, Евтей, Сытый. Берете вот фанерку, и вырезаете верхний слой снега, где его ветром уплотнило, но подальше, где с дороги не видать. Вниз никто не лезет, чтоб ни одного следа, поняли?

— Понятно. Слышь, Ахмет, а не дохуя взрывчатки-то? Не сдует нас?

— Сколь надо. Первым БМП ихняя пойдет, ее по-любому гасить надо. Если в строю останется, пиздец нам безо всяких — у нее пушка автоматическая, то ли двадцать, то ли двадцать пять миллиметров. Окажется наводчик не полный идиот, одна нормальная очередь — и с гребня только каша потечет.

— Оба-на… Тогда постарайся уж, товарищ сапер.

— Ничо-о-о… Хорошо, хоть не наша. Она, парни, алюминиевая, прикиньте? Правда, лист стальной есть на днище, но все-же как-то легче на душе, люминий не чугуний… Все, все! Хорош пиздеть, давайте уже двигайтесь!

Старый прошел на средину гладкой снежной целины и какое-то время стоял, глядя в сторону, откуда должна была появиться колонна, потом повернулся и какое-то время разглядывал противоположную сторону дороги.

…Смотрит, где БМП пройдет… — догадался Серега. — …Как он определяет, где? Или… так, наобум? Не может быть. Или как раз и может? Бля, хоть бы он не наебался…

Постояв, Старый решился, достал из-за пазухи точно такую же фанерку, какие роздал пацанам и начал аккуратно вырезать из слежанного снега грубые рассыпающиеся кирпичи.

Серега разложил людей, стоя над душой, пока каждый не прихватил ствол к деревцу {Прихватил ствол к дереву — фиксация ствола стрелкового оружия позволяет при стрельбе из автоматических винтовок достигать кучности, приближающейся к пулеметной. Таким образом, повышается истинная, боевая скорострельность — то же количество стволов могут создавать более высокую плотность огня, нежели при стрельбе обычным порядком — с рук / с упора.} и не накрутил на голову косынку из ветхой простыни. Сытый с Евтеем еще лазали под гребнем, таская Старому куски наста. Старый, закончив с закладкой, мостил оставленную борозду, придавая уложенным кускам форму естественных заструг вороньим крылышком, разбивая все равно заметную полосу кустами, срезанными целиком.

…Блин, все равно, видно же, — оценил качество маскировки Серега. — Или, может, только отсюда так? Хотя наверно засыпет, за час-то… Эх, хоть бы чуть посильнее пошел… Ладно, здесь вроде все; пулеметчики теперь…

— Смотрите, мужики, пока эти не повыскакивают, никакого кипиша. Они должны вылезти под насыпь, все. Как вылезут — давайте. Дружно, чтоб охуели. Чтоб ни одна сука башки не подняла. И это, с середки, чтоб перелет-недолет зря не пропадал. По технике — ни-ни, только по живой силе. Техника наша. За сектора не вылазить, ясно?

Пулеметчики кивнули. В повадке взрослых, битых на все стороны мужиков не было и следа недоверия к словам, по сути — пацана, все военные подвиги которого сводились к бегству после краж разной степени удачливости, и неумело запоротому в подвалах бывшего «Дома одежды» сверстнику, точно так же пытавшемуся наладить жизнь после зачистки.



— Твари, сука. Ублюдки косоглазые. Слышь, Томас, как Командир с ними справлялся-то? Ведь как шелковые ходили.

— Не знаю… Сам дум-маю, Иг-горь. Эх, жаль, Иванова убили, ты замечал, он с ними нормально управлялся. А ведь без году неделя служил.

— Томас, надо их контракты повнимательней посмотреть. Где-то там собака порылась, жопой чую. Кстати, слышь? Че-то у меня как-то на душе хуево.

— Из-за этой сук-ки?

— Наверно… Хотя вроде нормально получилось, а? Соточка — опаньки, упала. И выкатываем всего пятнадцать процентов.

— Сто тесят-ть. Я смету на сто тесят-ть отправил, — приглушив голос и зажав микрофон, улыбнулся эстонец. — Премия за моральный вретт. Пятерку — кураторам, пятерку попилим… Э! Кут-та это он! — эстонец ткнул пальцем за ухо и заорал в гарнитуру:

— Э! На броне! Пасвалис, стоятть, йоп фашу мат! Поворот не видишь?! Назад сдай и налефо, толбоепп! Карта есть?! Карту смотри!

Савчук с молчаливо трясшимся сзади пулеметчиком деликатно хохотнули, глядя на разбушевавшегося Командира: как быстро, оказывается, должность обучает русскому командному. А ведь пришел когда, был что твой замминистра — нос в потолок, с рядовыми на «вы», платочки-галстучки… Укатали чухонскую сивку русские горки. «Бредли» клюнул носом, тормозя, и зажал левый фрикцион. Развернувшись в фонтане снега и выхлопа, срезал угол и покатил по целине, в которой едва угадывалась дорога на Пыштым. Ехать за «Бредли» было приятно, гусеницы превращали колею в плотно спрессованный нескользкий наст.

— Иг-горь, как снег, пройдем?

— Да пройдем, чего там. Если че — вон, «Бредли» есть, вытянет. Ты лучше вот что скажи — с группировкой мы как теперь? Если MLRSами надо будет отработать, как они?

— А что, думаешь — утвердят меня?

— Похоже. Я уже заместительские подсчитываю, хе-хе. Шесть лет служу, и замена всегда в течении суток максимум. Так что думай, Командир. О, смотри. Кому это мы понадобились? — Савчук поднял повизгивающий планшет, на экране которого появилось окно с требованием ввести командирский PIN. В принципе, такого быть не должно — рассылка внутри Компании дело обычное, но вот так, по боевому каналу, во время операции… Получалось, что приоритет мессиджа позволил ему послать и московское командование NCA Division, и, тем более, местное екатеринбургское.

— Иг-горь, это что-то серьезное. — Командир дал команду на остановку и неуловимой дробью вбил свой номер.

— Чего там?

— Погоди… Это… Эт-то что еще за новост-ти… Ты понял? Отменили бакс! Теп-перь будет какое-то глобо… Так… Ну, это понятно, обещают, что никто не потеряет… Ага, евро будет еще месяц. — успокоился Томас, вернул на экран карту и скомандовал доложить готовность.

— Погоди, как это еще — отменили бакс?! Ты че? — выдохнул Савчук, хранивший изрядную сумму в потрепанных полтинниках и сотках, но эстонец не слушал, принимая доклады о готовности к маршу.

— Продолжить движение! — спокойно распорядился Командир и повернулся к Савчуку. — А вот так. Теперь вместо федерального резерва будет Голдман Сакс. Только безнал, все наши счета уже там.

— Ваш-шу мм-м-мать! — скривился Савчук, врубая пониженную. — Нет, а?!

Он сейчас завидовал даже нищему, но ничего не потерявшему пулеметчику-хохлу, трясшемуся позади, чего уж говорить об этом проклятом чухонце, предусмотрительно, как оказалось, переворачивавшем все свои боковые доходы в евро. …А мы, мудаки, еще смеялись над ним… — скрипнул зубами Савчук. Первая, вторая. Разогнавшись, хамвик легко катился по рубчатой колее, догоняя притормозившего перед поворотом «Бредли». …Бляди! Ну и че я теперь буду делать с вашими ебаными бумажками? А?! — Савчука разъедало изнутри самое настоящее отчаянье. Выход в отставку, маячивший уже не в безнадежно отдаленной перспективе, домик в Коста-дель-Соль, необременительный курортный бизнесок типа бара или прогулочного катера, все, все, все бля! — растаяло во вновь ставшей расплывчатой и враждебной перспективе.

— Суки, пидар-р-расы!!! Столько, блядь, лет отхуярил на этих… — договорить ему не удалось: из внезапно заполнившей весь передний обзор мутной тучи прилетел кусок гусеницы Бредли, лишив тело Савчука плеча с рукой и всего левого бока. Бешено вращающийся трак, не потерявший и десятой доли энергии, чисто срезал левую сторону кресла, пронзил смешную жесть кузова и с гудящим свистом ушел в чахлую березовую рощицу слева от дороги.

Словно задумавшись, пойманный взрывом четко на середине корпуса «Бредли» замер на миг, и ускоряясь, завалился на левый борт. Не удержался — борт лег как раз на невидимую под уцелевшим снегом обочину, наклоненную в кювет, и опорные катки, не выдержав двадцати тонн, подломились. БМП тяжко ухнул под откос, подняв тучу снега.



А ведь едва не пришлось отменять операцию — колонна по непонятной причине остановилась сотни за три до засады, причем Ахмет четко ощутил разбежавшуюся оттуда вспышку беспокойства; но потом, как ни в чем ни бывало, тронулась — и головной БМП четко накрыл собой фугас, не вильнув и не отклонившись от самой разумной траектории.

…Все. Вот теперь все как надо… Слева раздался дружный автоматный грохот. …Давайте пока сами, мужики. Как учили — водилы, командиры, пулеметчики… Ахмет напряженно вглядывался в оседающую тучу, стараясь разглядеть шедший за БМП хамвик. Едва показалась морда, Ахмет достроил по ней салон и долбанул в сторону пулемета. Три, три, два. Молчишь — вот и молчи. Так, теперь как там задний. Слух легко выделил два последних ствола в цепи. Нормально — никаких суетливых очередей на полмагазина, пацаны размеренно отсекают по три-четыре.

Пять секунд. Еще столько же, и пойдет ответка. Ахмет навелся на КамАЗ с охранением — водила вываливается из кабины, сидевшего рядом не видно. Будем надеяться — мертв, и за руль не полезет. Припомнив расположение агрегатов, тем не менее проконтролировал пол кабины — вот так; перевел огонь на кузов. …Сука, жаль, жопы не видать — может, они сейчас как раз на землю сыплются. Ага, трассер — три на остатке. Хорошо, как раз перед ответкой перезарядиться… Издалека донесся пронзительный крик Сереги — зря командуешь, сейчас все в горячке, вряд ли выполнят. На правом фланге громыхнули пулеметы. Все, пошла массовка. Так, а че это у нас движок не заглушен?! Наводясь на капот главной фуры, Ахмет всем телом почувствовал, как скорчившийся за панелью водила пытается воткнуть передачу, выжимая сцепление левой рукой. …Не, ни хуя, дорогой… Два, два. Кажется, все. Еще два. И еще три — на хуй мне тут ездоки не нужны. Оба, горим, что ли?! А-а-атлично, Григорий!.. Ответка сначала пошла густо, но бестолково — не зря снежок перед стрелками притоптали, по черному выхлопу АК, сливающемуся с потянувшейся над дорогой гарью, расположение сразу не вычислишь. Ухнул разрыв, осыпав гребень высотки мерзлой землей — …суки, умудрился кто-то кинуть! Хуйня, большим недолетом легла. А! Вот он, метатель сраный!.. Два, два, два. Есть, аж брызнуло! Ништяк, еще где?

Количество работающих с той стороны стволов таяло на глазах — все правильно, куда им из-под пулеметов с флага деваться. Пулеметчики отработали на славу — еще по рожку, и можно на охват. Опасно обходить забитую колонну, но надо: на очереди быстрое мародерство и отход. …Сколько у нас? Хоть бы немного…

Огонь резко пошел на убыль и угас. …Неужели — все? Не может быть… — Серега опасливо приподнялся на локте. В голове пронзительный звон и уханье сердца. …Надо что-то командовать, а что?!. — почти панически резануло по нервам, но, слава Богу, с правого раздался хриплый голос Старого:

— Эй, господа хозяюшки! Живые есть? Ежли есть, руки в гору и выходим.

— И че? — глухо, как из по-земли, донеслось с той стороны дороги. — Конфетку дашь?

— По ебалу разок. Серьезно, мужики, не трону.

— Чего это ты такой добрый?



Ахмет приподнялся над гребнем, держа на прицеле то и дело затягиваемый копотью проход между главной фурой и первым КамАЗом. Из дыма вышел первый хозяйка — здоровенький хлопец в расстегнутой до пупа куртке. Аккуратно отбросив свою уродку, он вытянул руки в сторны и замер, не сводя глаз со Старого. Серегу словно подбросило — не дело старшему сидеть, как зритель в театре. Привстав на колено, он выждал момент, когда Старый начнет распрямляться, и со всех ног дунул к первому КамАЗу, держа на прицеле осторожно выбирающихся из-за машин хозяек.

Встав рядом с Ахметом, Серега с кровожадной сосредоточенностью сверлил взглядом испуганных врагов. …С виду — люди как люди, а?! А че, суки, творите с нами! Ну вот, пидарасы, ща ответите!.. — эта мысль довольно ясно читалась на его возбужденной боем моське, и добавляла холодного пота обреченным иринисам, старающимся не поймать случайно взгляд этого юного дикаря с горячим автоматом в руках. Семеро хозяек выстроилось в неровную сгорбленную шеренгу неподалеку от кучи сброшенных стволов.

— Все? Подранков не валяется там? — Серега заметил, что тон Старого изменился: Старый явно торопился, разговаривая с пленными как с пустым местом — ни малейших попыток рулить, ни грамма эмоций. …Да он их списал… — догадался Сережик и пообещал себе, что уж на этот раз перехватит лично хотя бы одну глотку.

— Есть, но тяжелые. Стрелять не смогут, — с готовностью доложил тот же длинный, что отозвался первым. — Я еще слышал, как в кузове кто-то…

— Цыц. — оборвал разговорившегося Старый и вытащил из кармана связку пластиковых хомутов, бросив ее прячущемуся за спины других коротышке. — Эй, порося, покрути-ка корешков своих. Чтоб затягивал как следует, понял? Так, э, пидарасы, ладошки врозь сделали! Ты, баран! За спиной! Во-о. Крепче тяни, свиненыш. Все, теперь сам иди сюда…

— Ой!

— Терпи, свинья, один хуй зарежу… — отрешенно ухмыляясь, пробормотал Ахмет, вталкивая коротышку в толпу пленных и вдруг гаркнул так, что пленные вздрогнули как один организм: — А ну, пали, суки! Пали, быстро! Куда, блядина! Мордой вниз. Кто дернется — труп. Сереж. Иди колонну зачищай. Помнишь?

— Да. От середки к краям, выстрелил — заглянул. Пулеметы страхуют. В кунги заглядывать издаля, после очереди. И смотри — пулемет сначала проверяй, если норма — тогда со станка сымаешь, там повертка такая есть справа, и весь патрон пулеметный собрать, чтоб ни одного не оставили. На хавку — похуй, главное — патрон и медицинское все. Смотри, чтоб из шмотья ниче, кроме бушлатов и сапог не брали, и так тащить дохуя. Все, давай, Серег, и быстро все — у нас десять минут на все про все. Какая непонятка — пришлешь.

Серега убежал, на ходу раздавая приказы своим мужикам. Ахмет протяжно выдохнул, обведя темнеющее небо настороженным взглядом и присел на корточки у головы одной из неподвижных фигур на затоптанном снегу.

— Эй, братишка, тебя как звать-то? Жить хочешь?

— Война войной, а безоружных мочить не приучен.

— Да ну?

— Слышь, ты тупой? Башку включи свою — на хуй ты мне сдался? Раздену, и иди. Мне товар гранатами портить неохота. Давай не еби мозги, выходи уже, а то закидаем.

С минуту там молчали. Серега напрягся — а если не поверят про гранаты? И че тогда? Гранат-то ведь нет, ни одной…

— Слышь, эй! Точно не кончишь?

— Я в баб кончаю. Не ссы, сказал — не трону. Только все вылазьте, понял ты меня? Если хоть один пионер-герой останется — всех завалю.

Над дорогой повисла пауза, выделив треск пламени, лениво копошащегося в заднем хамвике и под расстрелянным сильнее всех средним КамАЗом.

— Выходим, не стреляйте.



Правильно забитая колонна четко выстроила зарождающийся Дом. Так бывает всегда — когда люди обнаруживают войну, они быстро избавляются от лишнего. Сомнения — лишнее. Человек с сомнениями приносит беду всему подразделению, это он постоянно отстает, теряет доверенное имущество, ломает единственную лопату, попадает в лен. Его надо постоянно выручать и подгонять. Потому сомневающихся ненавидят все, и товарищи о оружию, и командиры.

Особенно командиры. Это оттого, что подчас сомневающийся заставляет командира стать убийцей — от приносящего несчастье надо избавиться, и командир вынужден отделить сомневающегося, послать его на смерть вместо нормального бойца, чтоб подразделение получило с его смерти хоть немного выгоды. Делается это всегда обманом, и от этого командир ненавидит сомневающихся еще сильнее: негодный для войны человек заставляет командира обманывать и убивать своих, что делает войну совсем уж поганым занятием. Вот что самое хреновое на войне. Не страх, не смерть, не ее насмешливая и бессмысленная несправедливость, а именно это. Страх проходит, а это — нет, оно намертво впивается в душу и лежит на самом ее дне тяжелой склизкой тухлятиной. Именно это будит тебя посреди ночи через десяток лет, и ты к концу второй сигареты в тысячный раз повторяешь все те же расчеты и делаешь все тот же вывод — да, я тогда поступил верно, и идешь обратно в постель, а на душе все равно лопается корка, и что-то жгучее сочится из трещин.

Но войну не бросишь и не уйдешь — вот что на войне и самое плохое, и самое хорошее.

http://www.perunica.ru/svalka/4319-mest.html  





Месть

Категория: Свалка

<
  • 4 комментария
  • 0 публикаций
14 апреля 2011 00:01 | #1

nikita109

0
  • Регистрация: 21.02.2010
 
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера