Перуница

» » Восстание Пугачева-восстание, спецоперация или война двух империй.

Всякое разное » 

Восстание Пугачева-восстание, спецоперация или война двух империй.

Восстание Пугачева-восстание, спецоперация или война двух империй.

Вопросы, вопросы...
Всю правду о Пугачевском восстании нам уже, наверное, не узнать никогда. А то, что известно официально, о чем нам говорили в школах и на гуманитарных факультетах вузов, есть только наполовину правда, ее надводная часть. К тому же весьма искаженная.
Это Стенька Разин был казаком и разбойником. Пугачев был государственным преступником.
Почему он стал выдавать себя за спасшегося императора Петра III? Кто его надоумил?
Почему так разнятся Емельян Иванович Пугачев до заключения его в казанский каземат и Пугачев Емельян Иванович после побега из оного?
Что сопутствовало его успехам, ведь мятеж охватывал край от Яика до Волги, Камы, Вятки и Тобола? А, как известно, из десятков самозванцев, объявлявшихся на Руси, успехов добивались только те, за кем кто-либо стоял. Кто стоял за Пугачевым?
Почему Екатерина II, пусть и с издевкой, называла Пугачева «маркизом»? Что делали в его войске поляки, французы, немцы и пастор-протестант?
Чем так привязала к себе Пугачева дворянская вдова Лизавета Харлова?
По какой причине признанные невиновными обе жены Пугачева, его дети и теща были заключены в Кексгольмскую крепость пожизненно?
Почему до сих пор не открыты все материалы по Пугачевскому бунту, в частности, протоколы допросов его ближайших сподвижников?
Вопросы, вопросы...
Впрочем, на последний можно ответить сходу: да потому, что там содержатся ответы на все поставленные выше вопросы. Или почти на все. А полная ясность в этом деле не только поколеблет целое направление исторической науки, связанное с так называемыми крестьянскими войнами, но и, совсем не исключено, может обидеть некоторые зарубежные правительства. Франции, например, или Польши. А кому это надо? Словом, пусть покуда будет все так, как есть. А мы попробуем разобраться с поставленными выше вопросами, имея на руках лишь те материалы, что имеем.

Кексгольмские сидельцы
После смерти Екатерины II ее сын, Павел Петрович, в начале своего царствования многое делал принципиально наперекор деяниям своей великой матери. Он менял существующие порядки, законы и уставы, возвращал из ссылок опальных царедворцев и даже освобождал из тюрем преступников, посаженных по специальным указам императрицы. С целью проведения ревизий тюремных сидельцев, в том числе и на предмет освобождения, по крепостям и острогам были командированы чиновники, должные по возвращении представить полные отчеты по имеющимся заключенным. В крепости Кексгольмскую и Нейшлотскую был отправлен в 1797 году служивший при Тайной Экспедиции коллежский советник Макаров. В его отчете, частично цитируемом в журнале «Исторический вестник» за 1884 год, содержатся следующие строки:
«В Кексгольмской крепости: Софья и Устинья, женки бывшаго самозванца Емельяна Пугачева, две дочери, девки Аграфена и Христина от первой и сын Трофим.
С 1775 года содержатся в замке, в особливом покое, а парень на гауптвахте, в особливой (же) комнате.
Содержание имеют от казны по 15 копеек в день, живут порядочно.
Женка Софья 55 лет, Устинья - около 36 лет (в документе, должно быть, описка: 39 лет. - Л.Д.)...
Имеют свободу ходить по крепости для работы, но из оной не выпускаются; читать и писать не умеют».
Можно не сомневаться, что Павел I читал отчет коллежского советника Макарова. Но в отличие от государственного преступника Н.И.Новикова, коему Павел открыл ворота из Шлиссельбургского централа, и А.Н.Радищева, того самого, про которого Екатерина II сказала «бунтовщик хуже Пугачева» и коего Павел Петрович вернул из сибирской ссылки, жены и дети Пугачева в крепости были оставлены еще на неопределенный срок. Очевидно, там они и кончили свои дни, не получив свободу ни при Александре I, ни при Николае I.
Чего же так боялись целых четыре царственные особы, начиная с Екатерины II и кончая Николаем I? Почему, признав, согласно пункту 10 правительственной «сентенции», что «ни в каких преступлениях не участвовали обе жены самозванцевы... и малолетние от первой жены сын и две дочери», их указом Сената все же «закрыли» пожизненно в Кексгольмской крепости? Видимо, чтобы они не сболтнули чего лишнего там, где не надо, ибо они, в большей степени Софья с детьми, знали нечто такое, что не стыковалось с официальной версией пугачевского бунта. Версия эта была утверждена высочайше и сомнению не подлежала.
Что могли сболтнуть Софья Дмитриевна и ее дети, чего слышать не дозволялось никому? Полагаю, то, что казненный 10 января 1775 года в Москве государственный преступник Емельян Пугачев таковым вовсе не являлся, имел совершенно другое имя и мужем Софьи, а стало быть, и отцом ее детям, никогда не был. Но об этом - позже.

Софья
Поначалу для Софьи, дочери служилого казака Дмитрия Недюжина из станицы Есауловской, все вроде бы складывалось хорошо: в двадцать лет вышла она замуж за казака войска донского Емельяна Пугачева, жила с ним «своим домом» в станице Зимовейской, родила от него пятерых детей, из которых двое померли, что в тогдашние времена было делом обычным. Правда, муженек ее оказался довольно буйным и не единожды был бит плетьми «за говорение возмутительных и вредных слов», время от времени впадал в бродяжничество и «по казацким дворам шатался, - писал А. С. Пушкин в своей «Истории Пугачева», - нанимаясь в работники то к одному хозяину, то к другому и принимаясь за всякие ремесла». А в 1772 году, по собственным ее показаниям, муж «оставивши ее с детьми, неведомо куда бежал». По станице пошли слухи, что Емелька «замотался, разстроился, был в колодках и бежал» (А. В. Арсеньев. Женщины Пугачевскаго возстания./Исторический вестник. СПб., 1884, т. XVI, стр. 612). Где его носило, она не ведала. Только однажды ночью в окно ее избы робко постучали. Софья глянула и обомлела: за окном стоял ее муж.
- В бегах я, - ответил Емельян на ее немой вопрос. - Хлеба дай.
Для Софьи это был счастливый случай отомстить сбежавшему от нее и детей муженьку. И она, как-то изловчившись, смогла на время покинуть дом и донести об этом визите станичному начальству. Пугачев был «пойман и отправлен под караулом... в Черкасск. С дороги он бежал... и с тех пор уже на Дону не являлся». (А.С.Пушкин. Собрание сочинений. М., 1962, т. 7, стр. 53). Зато после очередного побега в мае 1773 года уже из казанского каземата, помещавшегося в подвалах старого здания гостиного двора, Пугачев в сентябре явился на хуторах близ Яицкого городка уже под именем государя Петра III, мужа «неверной жены», как славил самозванец императрицу Екатерину II, у которой шел отнимать престол.
Военные успехи самозванца, распространение невыгодных для императрицы слухов, необходимость «уличения личности Пугачева и несходства его с погибшим Петром III» вызвали арест Софьи Дмитриевны с детьми и брата Пугачева Дементия в начале октября 1773 года. Их всех привезли в Казань, как было велено императрицей, «без всякаго оскорбления» для уличения самозванца в случае его поимки. Начальник военных действий против бунтовщиков генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков, во исполнение распоряжений Екатерины, писал в Казань начальнику Секретной Комиссии А.М.Лунину:
«Привезенную к вам прямую жену Пугачева извольте приказать содержать на пристойной квартире под присмотром, однако без всякаго огорчения, и давайте ей пропитание порядочное ибо так ко мне указ. А между тем не худо, чтобы пускать ее ходить, и чтоб она в народе, а паче черни, могла рассказывать, кто Пугачев, и что она его жена. Сие однако ж надлежит сделать с манерою, чтоб не могло показаться с нашей стороны ложным уверением; паче ж, думаю, в базарные дни, чтоб она, ходя, будто сама собою, рассказывала об нем, кому можно или кстати будет».
Позже, когда над Казанью нависнет угроза захвата ее Пугачевым, «пристойной квартирой» Софье будет служить тот же каземат гостиного двора, откуда несколькими месяцами раньше был устроен побег ее мужу. Время от времени ее водили на дознание в Кремль, и Софья Дмитриевна, как на духу, рассказывала все и о себе, и о муже. Из ее показаний и было составлено «Описание известному злодею и самозванцу...» - к нему мы еще вернемся. А затем, 12 июля 1774 года, когда самозванец возьмет Казань и даст команду своим «генералам» выпустить всех тюремных сидельцев на волю, последует встреча ее и детей с мужем и отцом. Весьма, надо сказать, любопытная...

«Императрица Устинья»
В 80-е годы XIX столетия по городам и селам Урала разъезжало несколько групп комедиантов, в репертуаре которых было действо, изображающее свадьбу Пугачева и Устиньи Кузнецовой, второй «законной» жены самозванца. Как писали «Оренбургские губернские ведомости» в 1884 году, невесту изображала молоденькая артистка, и представления эти всегда привлекали толпу зрителей, с любопытством и сочувствием смотрящую на изображение своей «народной героини».
Лично мне эта юная казачка, которой не повезло в жизни из-за ее красоты и молодости, представляется круглолицей румяной девушкой с поднятыми в непроходимом удивлении бровями, полуоткрытым ротиком и глазами, в которых застыл немой вопрос: за что? Наверное, она до конца своих дней так и не смогла понять, что же такое с ней произошло. Вот уж судьба, про которую так и хочется воскликнуть: чур меня!..
Она действительно была очень молода и красива, дочь уральского казака Петра Кузнецова. Было ей лет шестнадцать, когда «генералы» самозваного Петра III задумали женить на ней своего царя.
Собран был казачий круг, который постановил послать к «государю» выборных с этим предложением.
Послали. Послал выборных и Пугачев, заявив:
- У меня есть законная жена, императрица Екатерина Алексеевна (эх, слышала бы эти слова Екатерина II! - Л.Д.). Она хоть и повинна предо мной, но здравствует покуда, и от живой жены жениться - никак не можно. Вот верну престол, тогда видно будет...
Конечно, Емельян Иванович был не прочь «жениться» на прекрасной казачке и хотел просто обойтись без венчания, жить с ней, так сказать, в гражданском браке, «но казачий круг, - как писал в позапрошлом веке автор очерка «Женщины Пугачевскаго возстания» А.В. Арсеньев, - решительно этому воспротивился, представил убедительные доводы насчет недействительности брака с Екатериной, и Пугачев согласился венчаться на Устинье Кузнецовой со всею возможною в Яицком городке роскошью, как подобает царской свадьбе».
Венчание совершилось в январе 1774 года. Устинья стала называться «государыней императрицей», была окружена роскошью, изобилием во всем и «фрейлинами», набранными из молодых казачек-подруг. «Ей, не разделявшей ни мыслей, ни планов Пугачева, не знавшей - ложь это или истина, должно было все казаться каким-то сном наяву», - писал «Исторический вестник».
Самозванец велел поминать во времена богослужений Устинью Петровну рядом с именем Петра Федоровича как императрицу, что и делалось. Например, в городе Саранске, при торжественном въезде в него в конце июля 1774 года, Пугачев был встречен хлебом-солью не только простонародьем, но купечеством и духовенством с крестами и хоругвями, а «на богослужении архимандрит Александр, - писал А.В. Арсеньев, - помянул вместе с Петром Федоровичем и императрицу Устинью Петровну (вместо Екатерины II Алексеевны. - Л.Д.)».
Но «Петр III» не любил свою «царицу», хоть и была она красавицей. Устинья Петровна по большей части жила с «фрейлинами» и матерью, а Пугачев ездил к ней из-под Оренбурга в Яицкий городок раз в неделю. Более приближать ее к себе «Петр Федорович» не собирался. Примечательно, что позднее на вопрос следователей о том, сколько они жили с Пугачевым, недалекая Устинья ответила буквально, подсчитав только количество его приездов к ней:
- Десять дней.
Ее взяли 17 апреля 1774 года, когда генерал-майор Павел Дмитриевич Мансуров снял осаду крепости Яицкого городка. Мятежникам было не до «императрицы», «фрейлины» разбежались, и Устинья вместе с матерью была заключена в войсковую тюрьму. 26 апреля их отправили в Оренбург, там их допрашивал коллежский советник Тимашев.
Летом 1774 года «императрица Устинья» оказалась в Казани. Визит этот, конечно, не был добровольным: ее с матерью привезли скованными и поместили в тот же гостинодворский каземат, где уже побывали и сам Емельян Иванович, и Софья с тремя детьми, и брат Пугачева Дементий. Здесь на допросах в Секретной Комиссии Устинья, помимо прочего, рассказала и о сундуках мужа в их доме в Яицком городке. За ними спешно был послан нарочный, и сундуки под надежным конвоем препроводили в Казань. Что было в них, о том бумаги Секретной Комиссии молчат. Но очевидно, если бы в них находилось только награбленное добро, комиссия об этом не преминула бы сообщить: вот-де истинные цели преступника, назвавшегося государем российским, - грабеж и личное обогащение.
В августе 1774-го привезли в Казань и Софью с детьми. С этого момента обе жены Пугачева были связаны единой судьбой и вынуждены терпеть одну участь.
После ареста Пугачева Устинью и Софью отослали в Москву для новых допросов. Показания снимал сам начальник московского отделения Тайной Экспедиции Степан Иванович Шешковский. Одно его имя наводило ужас на всех не совсем законопослушных граждан.
После казни Пугачева 10 января 1775 года и приговора «отдалить» Софью и Устинью «куда благоволит Правительствующий Сенат», Устинья была истребована в Петербург: императрица пожелала взглянуть на нее.
Когда Устинью привели во дворец, Екатерина Алексеевна очень внимательно осмотрела ее и сказала окружающим вельможам:
- А она вовсе не так красива, как мне говорили...
С этого времени более двадцати лет об Устинье не было никаких сведений. И только после вступления на престол Павла I и ревизии тюрем стало известно, что Устинья и Софья находятся в Кексгольмской крепости.
Устинья так и не вернулась в свой Яицкий городок. Да и селения теперь такого уже не было: специальным указом Екатерины он был переименован в город Уральск. Но именно об Устинье еще долго жила в народе, особенно на Урале, память. Люди искренне сочувствовали ее нескладной судьбе. Не случайно представления о свадьбе Пугачева и Устиньи Кузнецовой давало кочующим комедиантам в XIX веке самые большие сборы.

Некто Емельян Пугачев
«Пугачев был старший сын Ивана Измайлова... казака Зимовейской станицы, служившаго с отличным усердием, храбростию и благоразумием Петру Великому в войне против Карла XII и турок; он попался в плен к сим последним за несколько дней до заключения Прутскаго мира, но вскоре с двумя товарищами спасся, и, при великих опасностях, возвратился в отечество; и по верности и усердию своему искав всегда случая отличаться, пал с оружием в руках во время войны противу турок при императрице Анне Ивановне, в 1734 годе. Сын его Емельян, родившийся в 1729 годе... предался с самой молодости сварливому, буйному и неистовому поведению...»
Это писал сенатор А.А. Бибиков, сын генерал-аншефа А.И. Бибикова, младший современник Емельяна Пугачева. Прошу, читатель, обратить внимание на год рождения Пугачева - 1729-й.
Казак Емельян Пугачев участвовал в Семилетней войне с Пруссией и брал в 1769 году Бендеры у турок, за что получил младший офицерский чин хорунжего. В 1771 году по причине болезни, называемой черной немочью, был отпущен для излечения.
А теперь вернемся к показаниям Софьи Дмитриевны от 1773 года, отправленным из Казани. Название они имели следующее: «Описание известному злодею и самозванцу, какого он есть свойства и примет, учиненное по объявлению жены его Софьи Дмитриевой». И содержали 14 пунктов.
«3. Тому мужу ее ныне от роду будет лет сорок, лицом сухощав, во рту верхнего спереди зуба нет, который он выбил саласками, еще в малолетстве в игре, а от того времени и доныне не вырастает. На левом виску от болезни круглый белый признак, от лица совсем отменный величиною с двукопеечник; на обеих грудях, назад тому третий год, были провалы, отчего и мнит она, что быть надобно признакам же. На лице имеет желтые конопатины; сам собою смугловат, волосы на голове темно-русые по-казацки подстригал, росту среднего, борода была клином черная, небольшая.
4. Веру содержал истинно православную; в церковь божию ходил, исповедывался и святых тайн приобщался, на что и имел отца духовного, Зимовейской станицы священника Федора Тихонова, а крест ко изображению совокуплял большой с двумя последними пальцами.
5. Женился тот муж ее на ней, и она шла, оба первобрачные, назад тому лет десять, и с которым и прижили детей пятерых, из коих двое померли, а трое и теперь в живых. Первый сын Трофим десяти лет, да дочери вторая Аграфена по седьмому году, а треть Христина по четвертому году...
7. В октябре месяце 772 года он, оставивши ее с детьми, неведомо куда бежал...»
Из показаний жены Пугачева следует запомнить, что ему на 1773-й год «от роду будет лет сорок» и роста он «среднего».
Для полноты картины я буду вынужден повториться: муж у Софьи был человеком довольно буйным, на язык невоздержанным, за что не единожды был бит плетьми, имел привычку впадать в бродяжничество и вообще не отличался большим умом. Показательна его глупая авантюра, когда в 1772 году Пугачев пришел в Яицкий городок и стал подговаривать казаков уйти за Кубань «к турецкому султану, обещал по 12 рублей жалованья на человека, объявлял, что у него на границе оставлено до 200 тысяч рублей да товару на 70 тысяч, а по приходе их паша-де даст им до 5 миллионов». (А.С.Пушкин. Собрание сочинений, М., 1962, т.7. Примечания, стр. 122). Когда Пугачев уже сидел в 1773 году в казанском каземате и приводился на допросы в губернскую канцелярию, казанский губернатор Яков Ларионович фон Брант назвал его «вралем», о чем и отписал Сенату в своем рапорте от 21 марта 1773 года.
Кроме того, похоже, Емельян Иванович был еще и вороват. Атаман Зимовейской станицы Трофим Фомин показывал на дознании, что, отбыв в феврале 1771 года на излечение в Черкасск, Пугачев вернулся через месяц обратно на лошади, будто бы купленной у одного казака в Таганроге. Но казаки на станичном сходе «не поверили ему», и Пугачев бежал.
Емельян Иванович вообще почитался в станице человеком беспутным. Мог ли такой человек поднять семь губерний против дворян, правительства и самой государыни императрицы? Мог ли он стоять во главе столь масштабного движения, названного «крестьянской войной», причем, в одиночку? Или, пусть даже со сподвижниками, мало
Кстати, идея назваться императором Петром III не была оригинальной. Слухи о том, что государю Петру Федоровичу чудом удалось избежать смерти, ползли по России с самого года его гибели - 1762-го. В конце 60-х годов они усилились, а в начале 1772 года некто Богомолов, из крестьян, беглый солдат 22-й полевой команды «явился близ Царицынской крепости под именем императора Петра III». Богомолова поймали и посадили в тюрьму, учинили строгое следствие. Возили его и к губернатору в Астрахань, где самозванца судили несколько недель, и возвращали обратно - для наказания по месту преступления. По пути в Царицынскую крепость он и умер. Исчезновение Богомолова, как свидетельствуют некоторые источники, возродило в народе мысль, что он точно признан за «настоящаго» Петра III.
Знал об этом своем предшественнике Пугачев или не знал - не важно. Важно, что об этом знали люди, стоявшие за ним и вложившие в голову Пугачева №2 (отныне Пугачев до побега из казанской тюрьмы в середине 1773 года будет зваться номером первым, а после побега - номером вторым) идею назваться императором Петром III.
Конечно, утверждение о том, что вот за Богомоловым никто не стоял, потому-де он и не состоялся как самозванец, а Пугачев был успешен потому, что за ним была некая сила, хоть и вполне логично, но всего лишь слова. Нужны факты. И они есть.

Раскольничий след
Итак, в октябре 1772 года Емельян Иванович бросает семью, а в середине декабря его арестовывают в селе Малыковке за те самые призывы бежать к турецкому султану. При нем обнаруживают «ложный письменный вид (паспорт. - Л.Д.) из-за польской границы». Оказалось, что Пугачев №1 бежал за границу в Польшу и жил там какое-то время в раскольничьем монастыре близ слободы Ветка. Паспорт был ему дан на Добрянском форпосте для определения на жительство по реке Иргиз «посреди тамошних раскольников». Записан был в бумагах Емельян Иванович как раскольник.
Он показался подозрительным, был бит кнутом и, «пересылаемый для допросов по инстанциям», попал в Симбирск, а оттуда был отправлен в Казань, куда и приведен 4 января 1773 года... Через несколько дней губернаторский секретарь Адриан Абрамов потребовал Пугачева в канцелярию и прочитал ему допрос, снятый с него в Малыковке; а когда Пугачев «отрекся от возведенных на него показаний», то секретарь, не делая никакого письменного допроса, только плюнул и приказал «с рук сбить железа». Вообще, на этого арестанта не было обращено большого внимания, свидетельствует «Журнал министерства народного просвещения» (СПб., 1874, ч. CLXXVI, стр.2).
Что его понесло в Польшу к раскольникам? Кто выправил ему подложный паспорт? Почему он был именован раскольником? Что за поручение выполнял, собираясь, как он сам показывал на дознании, «явиться в Симбирскую провинциальную канцелярию для определения к жительству на Иргизе»? Может, раскольники уже имели на него виды?
Стало быть, версия первая. Пугачев - ставленник старообрядцев-раскольников. Находясь в оппозиции к официальной церкви и правительству, они замыслили поднять в России мятеж с целью ослабить центральную власть, показать свою силу и затем потребовать прекращения гонений и разрешения свободно исправлять их веру. Центр старообрядческой эмиграции близ местности Ветка в Литве на территории Речи Посполитой, вероятно, обладал в России собственной агентурной сетью, одной из точек которой были раскольничьи поселения на Иргизе.
Пугачев был выбран как один из подстрекателей и (или) вожаков раскольничьего мятежа и на Иргизе, скорее всего, должен был получить поддержку деньгами и людьми. То, что за ним могли стоять весьма могущественные силы, доказывает побег, устроенный Пугачеву из казанского каземата.
После того как с Пугачева сняли колодки, он был помещен в общий каземат, где содержался вместе с другими арестантами без особых предосторожностей. Его не только посылали на всякого рода казенные работы, но под охраной одного-двух гарнизонных солдат выпускали на казанские улицы да церковные паперти просить милостыню себе на пропитание, а также, как писал в своих «Записках о Пугачевском бунте» сенатор П.С.Рунич, «посещать в домах купцов и прочих... граждан». Павел Степанович Рунич знал, о чем говорит, ибо в начале 1774 года, будучи майором, был включен в состав особой Секретной Комиссии по делу Пугачева. Знал, о чем говорит, и сенатор А.А.Бибиков. «19-го июля, за три дня до получения приговора, утвержденного в С.-Петербурге, - писал он, - по беспечности и слабому присмотру, с помощью раскольничьего попа подговорив стоящего у него на карауле часового, Пугачев вместе с ним бежал».
Историк и бытописатель Казани А.И.Артемьев, служивший библиотекарем Императорского университета и имевший доступ ко многим материалам, коего не имел А.А.Бибиков, писал совершенно независимо от него следующее:
«Пугачева... не только посылали на разные казенные работы наравне с простыми колодниками, но выпускали также ходить по городу для сбора милостыни и к разным благодетелям. Благодетелей же он приобрел себе довольно, потому что, как говорил впоследствии, «вел порядочную жизнь, вина тогда не пил и временем молился Богу, почему прочие колодники, также и солдаты, почитали его добрым человеком». От этого и подаяния ему делались значительные: некоторые вдруг по рублю и больше, спрашивали при подаче именно: кто-де здесь Емельян Пугачев? - вот-де ему рубль. Таким образом, у него постоянно водились и порядочные деньги.
Особенным благотворителем для него был зажиточный казанский купец Василий Григорьев Щелоков, ревностный раскольник, приятель иргизского игумена Филарета... Щелоков не только присылал ему неоднократно милостыню, но хлопотал за него у губернатора и давал взятки секретарю. Через Щелокова он подбился в милость к другому важному раскольнику, московскому купцу Ивану Иванову Хлебникову, который также обещал ходатайствовать о его освобождении. Секретарь губернаторской канцелярии даже положительно обнадеживал в этом Пугачева. «Будет, мой друг, время», - говорил он ему. Законного освобождения не последовало, но льготы и послабления в содержании открыли Пугачеву возможность побега.
В числе арестантов был купец из пригорода Алата Парфен Дружинин, содержавшийся по каким-то казенным изысканиям, но ожидавший себе наказания кнутом и ссылки, отчего и поговаривал: «Бежал бы куда ни есть, только не знаю, где скрыться будет». С ним особенно сдружился Пугачев и поддержал в нем мысль о побеге, утешая: «Если бы можно было отсель уйти, как бы я тебя вывел на Дон, а там бы верно нашли место, где прожить». Дело было полажено тем скорее, что содействовать побегу согласился еще один из солдат, в котором Пугачев заметил «малороссийскую наклонность к неудовольствию в его жизни».
Дружинин поручил своему сыну приготовить лошадь и кибитку и в назначенное время поджидать их. Утром 28 мая Дружинин с Пугачевым отпросились у караульного офицера к одному знакомому попу для получения милостыни. Провожатыми их были два солдата, из которых один, как сказано, сам участвовал в замысле. Попа, однако, они не застали дома и потому возвратились в острог, а потом, часа через два, «в обед», опять отправились к нему. На этот раз поп оказался дома, радушно принял колодников и их конвойных и на данные Дружининым деньги купил вина и меду. Заговорщики пили умеренно, «а более старались подпоить несогласного к побегу солдата» и вполне достигли своей цели. Тогда они распрощались с попом, сказав, что идут в острог; поп проводил их за ворота и хлопнул за ними калиткой.
Как же скоро вышли, то сын Дружинина на одной лошади, запряженной в кибитку, едет навстречу, к которому Дружинин, хотя и знал, что сын его едет, но чтоб отвесть в смотрителях подозрение, закричал: «Ямщик, что возьмешь довезть до острогу?» А сын сказал: «Много ли вас?» А как ему сказано, что четверо, то запросил 5 копеек, за которую плату все четверо, а сын Дружинина пятый, и сели, и покрыл тот мнимый для других извозчик привязанною к кибитке рогожкой, и так поехали, говоря несогласному солдату к побегу, что едут в острог. А как закрытые все рогожкою едут долго, то солдат спрашивал: «Что-де так долго едем?» На что ему Пугачев отвечал: «Видно, не в ту дорогу поехали». Когда же выехали на Арское поле, то рогожку открыли, и солдат удивился, что за чудо, и спрашивал, зачем выехали из Казани...
Такие подробности о побеге сообщил сам Пугачев, когда его допрашивали 16 сентября 1774 года в отдельной секретной комиссии в Яицком городе».
Другой казанский летописец, Николай Яковлевич Агафонов, сообщал, что после побега Пугачев какое-то время скрывался в приказанских слободах Кирпичной и Суконной у опять-таки купцов-раскольников Крохина и Шолохова (может, Шолохов и Щелоков есть одно лицо?) У Шолохова он посещал мельницу на Казанке, где была тайная молельня, а у Ивана Крохина, имеющего собственный дом с садом прямо под Первой горой, какое-то время даже пожил. Дом Крохина стоял недалеко от Георгиевской церкви, и в его доме также была тайная молельня раскольников, а в горе за домом купца - оборудованная для жилья пещера, в которой укрывали Пугачева. Отсюда же, смыв в баньке тюремный дух и одевшись в цивильное, Пугачев отправился - куда бы вы думали? - в раскольничий скит на реке Иргиз. Более того, он опять был снабжен паспортом, добытым, очевидно, тем же Крохиным. И не просто отправился, а его проводили тайными тропами, переправив через Волгу и сдав с рук на руки настоятелю старообрядческого Средне-Николаевского монастыря Филарету. Об этом пишет в своих «Записках» П.С.Рунич. А вот из монастыря вышел уже иной человек, Пугачев №2.
Почему раскольники устроили побег Пугачеву? Чем обуславливалась такая забота о нем? Ответ напрашивается сам собой: на Пугачева была возложена миссия. И он вскоре начал ее выполнять, для чего и были совершены раскольниками все действия, описанные в этой главе: в сентябре 1773 года он объявил себя императором Петром III.
Побегом и доставкой Емельяна Ивановича в монастырь не исчерпывались благодеяния раскольников. Их усилиями, а точнее подкупом должностных лиц донесение о побеге было составлено лишь 21 июня. И еще семь дней пролежало неотправленным, что дало Емельяну Ивановичу месячную фору. Да и потом распоряжения о поимке беглецов «по ошибке» были разосланы по таким местам, где Пугачев ну никак не мог оказаться...
В августе 1773 года из Средне-Николаевского монастыря в сопровождении нескольких монахов тайно вышел человек, получивший напутствие от самого настоятеля Филарета. Вскоре он был переправлен через реку Иргиз в степь и взял путь на Яицкий городок. Был он быстроглаз, проворен, широк в плечах и чем-то походил на беглого донского казака Емельяна Пугачева. Только был человек этот пониже ростом и много моложе...

Некто Емельян Пугачев
Помните, я просил запомнить из показаний жены Пугачева, что роста он был среднего, а возрастом - «лет сорок»? И обратить внимание на год рождения Пугачева, который совершенно конкретно дает сенатор А.А.Бибиков, - 1729-й? Сын генерал-аншефа самостоятельно занимался изысканиями о Пугачеве (еще до А.С.Пушкина), и о номере первом написал еще кое-что: «Дерзкий же самозванец Пугачев был смугл, довольно велик ростом и весьма крепкого сложения». А вот что написал академик Петр Иванович Рычков, лично видевший уже арестованного самозванца, то есть Пугачева №2: «...Глаза у него чрезвычайно быстры, волосы и борода черные, росту небольшого, но широк в плечах...».
Согласитесь, данные Бибикова и Рычкова не сходятся: «довольно велик ростом» и «росту небольшого» - совершенно разные вещи. Да и «средний» рост у Софьи и «небольшой» у Рычкова тоже не одно и то же.
Еще замечание. Официальная версия гласит, что Пугачев родился в начале 40-х годов XVIII столетия. Сегодняшние энциклопедические словари, поддерживающие эту версию, пишут следующее: «Пугачев Ем. Ив. (1740 или 1742-1775)...» Выходит, в 1774 году, когда допрашивали Софью Пугачеву, ему было чуть за тридцать. А она заявила - «лет сорок», то есть примерно 38-43 года. Есть разница с возрастом 31-33 года? Есть! Это почти десять лет. Так ошибиться Софья Дмитриевна никак не могла.
Бибиков, докопавшийся до отца Емельяна Ивановича и весьма уважительно о нем написавший, сообщает, что казак Иван Измайлович убит турками в 1734 году. Как он мог народить сына в 1740-м?
Но главное, Бибиков дает нам точную дату рождения Емельяна Пугачева - 1729 год. Выходит, в 1773 году ему было 44 года, как, собственно, и следует из слов Софьи Дмитриевны.
Отсюда версия вторая. Пугачев до побега из казанской тюрьмы и Пугачев после побега, а точнее, после его выхода из «Филаретовской обители» - разные люди. Пугачев №1, настоящий, довольно высокого роста, и ему за сорок лет. Пугачев № 2, подмененный, роста небольшого, и ему чуть за тридцать.
Куда подевали настоящего Пугачева - не столь важно. Может, он в последний момент чем-то не устроил своих покровителей, ведь по личным качествам он мало подходил на роль вождя. А может, он уже исполнил свою миссию, и его ликвидировали за ненадобностью. Так или иначе, через три месяца самозванец, объявивший себя государем Петром III, поднимает все Яицкое казачье войско, берет одну за другой крепости и города, осаждает Оренбург. Пугачев №2 разительно отличается от Пугачева №1 и по характеру. Это не прежний беспутный казак, а человек острого ума, сумевший заставить поверить в себя и казачьих старшин, и огромные массы народа, ведь «в короткое время мятежное брожение умов охватило... край, занимаемый нынешними губерниями Оренбургскою, Самарскою, Уфимскою, Казанскою, Вятскою, Пермскою, Тобольскою. Везде образовались шайки, предводители которых, титулуя себя атаманами, есаулами и полковниками «государя-батюшки Петра Федоровича», распространяли Пугачевские манифесты, захватывали казенное имущество, грабили и убивали всех остававшихся верными законному правительству», - писал «Журнал министерства народного просвещения». «Злодеев-дворян... противников нашей власти и возмутителей Империи, - гласил один из манифестов Пугачева, - ловить, казнить и вешать...».
Пугачев № 2 подозрительно легко разбивает посланные против него войска и создает собственные органы управления, наподобие штабов и Военной коллегии, обладающей еще и судебными правами. В его войске была железная дисциплина. (В «Оренбургских записках» Пушкина есть свидетельство, что «в Татищевой (крепости) Пугачев за пьянство повесил яицкого казака».)
Кто надоумил его в этом? Ведь не казацкие же старшины, не его сподвижники типа «генералов» Чики Зарубина, начальника всех яицких казаков хромоногого Овчинникова, Чумакова или Творогова с Федуловым, которые впоследствии и повязали Пугачева? Что они могли знать о структуре той же коллегии? Это могли ведать только профессиональные военные, и только они могли устроить в армии Пугачева нечто подобное. И таковые «советники» у «государя Петра Федоровича» были...

Польский след
В ослаблении России прежде всего была заинтересована Речь Посполитая - объединенное польско-литовское государство, подвергшееся разделу между Россией, Австрией и Пруссией в 1772 году. Поэтому версия третья: за спиной Пугачева № 2 стояла родовитая польская шляхта, понимавшая, что смута в России отвлечет ее внимание и силы от Речи Посполитой. А в конечном счете - поможет освобождению от ненавистного короля Станислава Понятовского, избранного усилиями России.
Оппозиционно настроенные польские вельможи составили в городе Бар конфедерацию - вооруженный союз польской шляхты против короля и, соответственно, России.
«Императрица, - писал П.С.Рунич, - повелеть соизволила для усмирения и прекращения возникшей в Польше конфедерации (и волнения) вступить в оную своим войскам; ибо одни королевские не в силах были взволновавшиеся партии конфедерации низложить и прекратить; почему начались с обеих сторон военные действия...»
Вначале успеха в русско-польской войне не было никакого, и императрица ввела в Речь Посполитую новые силы. Это заставило обеспокоиться многие зарубежные правительства, в том числе австрийское, французское, прусское и шведское, из которых «особливо первые два двора все употребляли интриги возбудить Порту (правительство Османской империи. - Л.Д. ), яко соседственную Польше державу, объявить России войну, чтобы тем подкрепить... в Польше конфедерацию». («Русская старина», СПб., 1870, т. II, примечания, стр. 127-128). И это им удалось: в ноябре 1768 года Турция объявила России войну, окончившуюся 10(21) июля 1774 года подписанием выгодного для России Кучук-Кайнарджийского мира.
В 1772 году так называемая Барская Конфедерация сложила оружие. Но не сложили оружие конфедераты. Когда между Турцией и Россией начались военные действия, один из главных оппозиционеров, старший из братьев Пулавских с отрядом конфедерационного войска, оставив свое отечество, оказался при турецкой армии. Младший Пулавский, сосланный в Казань как военнопленный в 1772 году, жил в губернаторском доме, был принят фон Брантом «как родной» (А.С.Пушкин) и владел всей информацией о состоянии дел в Казани, очевидно, уже интригуя в пользу Пугачева.
Когда 9 апреля 1774 года скоропостижно скончался главнокомандующий военными действиями против самозванца генерал-аншеф Бибиков и «возникло, - как писал его сын, - разногласие между начальниками и нерадивое исполнение между подчиненными», Пулавский-младший немедленно дал знать об этом Пугачеву и, вероятно, призывал его взять Казань, полагая это вполне возможным. И самозванец, захватив Троицк и Осу, переправился в июне 1774 года через Каму и, взяв Сарапул, Мензелинск, Заинск и Елабугу, стал подбираться к Казани. После ее взятия Пулавский-младший был с почестями принят в войско Пугачева, где уже находились в качестве советников пленные иностранные офицеры, объединенные ненавистью к России.
Еще один виднейший конфедерат - Потоцкий, разбитый русскими войсками, бежал в Венгрию, и австрийский двор предоставил ему полную возможность интриговать из-за границы в пользу Пугачева. А первый польский вельможа, магнат князь Радзивил, тоже плененный и содержавшийся «с величайшим уважением» под присмотром генерал-майора Кара в Калуге, мог вообще купить пол-России. Скорее всего, начал он с генерал-майора Кара.
Этот военачальник, хорошо известный своими воинскими способностями, был отозван из Калуги и высочайшим указом назначен командующим войсками, собранными против Пугачева из Петербурга, Новгорода и Москвы. И сразу же, растеряв вдруг воинский талант, повел себя против самозванца нерешительно, стал терпеть одно поражение за другим. В итоге он бросил свое войско под предлогом «во всех костях нестерпимого лома», вполне отдавая себе отчет, что ему впоследствии грозит. Указом Военной коллегии Кар был «из воинского штата и списка выключен».
Сменивший его генерал-майор Фрейман стал повторять все ошибки Кара. Удивляться тут особо нечему: после Кара именно генерал Фрейман приглядывал за князем Радзивилом в Калуге.
Вообще, в главных очагах мятежа - Оренбургской и Казанской губерниях - было много высланных из Польши конфедератов. «Несомненно, - писал «Журнал министерства народного просвещения», - что некоторые из конфедератов чрезвычайно деятельно интриговали в Казани, а другие пристали к шайкам Пугачева и явились ловкими их руководителями». Насколько большое влияние конфедераты имели на самозванца - остается невыясненным, но в том, что таковое имело место, можно не сомневаться.
Что же касается командования военными силами, сражавшимися против самозванца, то после генерала Фреймана специальным рескриптом императрицы от 29 ноября 1773 года «начальником военных действий» против Пугачева был назначен генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков. Этого человека купить было нельзя. А вот убить оказалось возможным...

«Он был искусный вождь во бранях»

Александр Ильич Бибиков принадлежал к выдающимся деятелям эпохи Екатерины Великой. В блеске деяний, знаменитости подвигов, а стало быть, и славе он уступал многим, но ни один из них не превосходил его в самоотверженности, бескорыстии и любви к Отчизне.
Бибиковы происходили по мужской линии от крымских беков, родственных ханам из так называемой Синей Орды. Родоначальник фамилии Бибиковых Жадимир выехал из Орды в Россию еще в начале XIII века. А Иван Григорьевич Бибиков в 1555 году успешно бил шведов, будучи главным воеводой 30-тысячного русского войска.
Александр Ильич родился в Москве 30 мая 1729 года в семье инженер-генерал-поручика, который записал его в 1744 году кондуктором в Инженерный корпус. Саша жил и воспитывался дома, служба шла, но в июле 1746 года он был произведен в инженер-прапорщики и переведен в Санкт-Петербург. «Здесь юность, пылкость нрава, праздность и отдаление от близких родственников, - писал в своей книге его сын сенатор А.А.Бибиков, - вовлекли его в опасные общества. Он начал было посещать трактиры и картежные собрания...» Отец, узнав об этом, добился разрешения отозвать его в Москву, что и случилось в 1748 году. В 1749-м он был командирован на строительство Кронштадского канала, в том же году получил звание подпоручика и был переведен в артиллерию. Исполняя волю отца, Александр Ильич в 1751 году женился на дочери его друга, княжне Анастасии Семеновне Козловской, которую со временем полюбил и «сохранил во всю жизнь свою, - по словам А.А.Бибикова, - нежнейшую к ней дружбу, доверенность и уважение».
С 1752 года он стал выполнять важные поручения за границей так успешно и расторопно, что чины посыпались один за другим: обер-аудитор, обер-квартирмейстер, подполковник, «начальник 3-го мушкатерского полка». В таком качестве он и вступил в Семилетнюю войну весной 1758 года. Уже в августе Бибиков отличился со своим полком в знаменитом сражении под Цорндорфом, после которого прусский король Фридрих II изрек следующую фразу:
- Русского солдата убить можно, но способа победить и принудить его к отступлению я не нахожу.
Сражение под Цорндорфом вошло в историю Семилетней (1756-1763) войны как очень кровопролитное и жестокое. Полк Бибикова потерял убитыми и ранеными 60 офицеров и более половины рядовых. Но стоял насмерть. Мужество полка было отмечено императрицей Елизаветой Петровной, сам командир был пожалован чином полковника.
Вторично полк Бибикова отличился 1 августа 1759 года в победном сражении при Франкфурте. Несмотря на ранение, Александр Ильич принял поручение стать комендантом Франкфурта и за короткий срок заслужил уважение местного населения.
В 1760 году Бибиков командовал уже бригадой, с которой отличился в кампанию 1761 года, когда с двумя батальонами егерей и отрядом кавалерии наголову разбил прусский корпус генерала Вернера, взяв его самого в плен.
В генерал-майоры Бибикова произвел уже Петр III в феврале 1762 года. А Екатерина II, став императрицей, пожаловала его в сентябре 1762 года орденом святой Анны...
В Казани, куда Бибикову надлежало прибыть для принятия командования над правительственными войсками, он уже бывал. Первый его приезд в январе 1764-го был связан с усмирением мятежа приписанных к заводам крестьян в Казанской и Симбирской губерниях. Он не только блестяще справился с задачей, предпочитая увещевание наказанию, но и выяснил причины возникновения беспорядков, связанные со злоупотреблениями чиновников. Об этом было обстоятельно доложено императрице. Второй его приезд в Казань состоялся в мае 1767 года, он находился в свите императрицы во время ее путешествия по Волге.
Третий приезд Александра Ильича в ночь на 25 декабря 1773 года не носил характер «визитации», а являлся прямой государственной необходимостью: разбойные действия самозванца выросли до общероссийских масштабов и приобрели характер гражданской войны.
Полномочия Бибикова, утвержденные императрицей, были весьма обширны, и Александр Ильич принялся за порученное ему дело с огромной энергией. Его грамотными и точными указаниями без особых потерь была освобождена от бунтовщиков Самара, под его начальственным оком было сформировано казанское ополчение, он перекрыл дороги Пугачеву на Москву, Самару, Уфу и Яицкий городок, который вскоре был освобожден генерал-майором Мансуровым. Пугачев был вынужден топтаться на месте, теряя драгоценное время. «День и ночь работаю как каторжный, - писал Александр Ильич своему другу генералу Михаилу Михайловичу Философу в конце января 1774 года, - рвусь, надседаюсь и горю как в огне адском...»
Бибиков оставался в Казани до начала марта 1774 года. «Казань была успокоена, - писал «Журнал министерства народного просвещения», - и разосланные Бибиковым отряды везде действовали с успехом, так что все стали надеяться на близкое окончание дела». 15 марта 1774 года, желая ускорить военные действия против самозванца, Бибиков перенес свой штаб из Казани в Кучуевскую крепость (между Чистополем и Бугульмой), а затем в Бугульму. Здесь пришло к нему известие об успехах подполковника Ивана Ивановича Михельсона в Башкирии и о поражении Пугачева под крепостью Татищевой от генерал-майора князя Петра Михайловича Голицына, следствием чего явилось снятие осады Оренбурга. «Богу благодарение! Оренбург освобожден, - писал Александр Ильич дражайшей супруге. - Правда, что и стоило мне это дельце! Много крови испортило...»
Об успехах было доложено императрице, и та пожаловала Бибикова званием сенатора и кавалером ордена святого Андрея Первозванного. Но Александр Ильич не получил сих лестных изъявлений монаршей души. Внезапно заболев, он скончался в Бугульме 9 апреля
Он умирал в здравом уме и ясной памяти. Сознавая всю опасность своего положения, официально передал дела старшему после себя по званию генералу князю Ф.Ф. Щербатову. Известны и его последние слова:
- Милосердная государыня, конечно, их (его жену и детей. - Л.Д.) призрит, но более всего жалею и стражду, оставляя в бедствии отечество...
Императрица не забыла вдову и детей Александра Ильича: пожаловала им 2500 душ в Белоруссии, старшего сына произвела в полковники и свои флигель-адъютанты, младшего, в возрасте 10 лет, пожаловала в гвардейские офицеры, а дочь Елизавету (будущую супругу М.И.Кутузова) сделала фрейлиной.
В своих «Записках о жизни и службе Александра Ильича Бибикова» один из его сыновей не углубляется в вопрос о причинах смерти отца. Между тем молва приписывала смерть Бибикова яду, будто бы данному кем-то из пленных конфедератов. Это раскопал допущенный в архивы Министерства иностранных дел Александр Сергеевич Пушкин. «Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, - писал Пушкин, отвечая своим критикам, - и сверх того восемнадцать томов разных рукописей, указов, донесений и проч».
Почему замалчивалась возможная насильственная смерть выдающегося военного деятеля? Да потому, что это противоречило официальной доктрине появления самозванца. «Нет ни малейшего следа, чтобы он был орудием какого-либо государства или чтобы он последовал чьему бы то ни было внушению, - писала Екатерина II в своем письме от 22 октября 1774 года Вольтеру, отвечая на его вопрос, от себя ли действовал Пугачев или от кого другого. - Должно предполагать, что г-н Пугачев сам хозяин-разбойник, а не чей-нибудь холоп».
Как же государыне не хотелось, чтобы за Пугачевым замаячили лица представителей иностранных дворов! Как она не желала конфликтовать, например, с Францией, искавшей тогда союза с Турцией и раздраженной успехами России. Но не зря императрица в своих письмах Вольтеру называла Пугачева «господином маркизом». Резон хоть и с издевкой, но величать самозванца дворянским французским титулом все же был. Ведь помимо молвы об отравлении А.И.Бибикова, были по этому поводу и «описания, напечатанные в чужестранных землях», подтверждающие: причиной скорой кончины Александра Ильича стала отрава, причем «данная французом из конфедератов».

Французский след
Самым глубоким, на мой взгляд, следом, оставленным в «деле Пугачева», был французский. И версия четвертая звучит следующим образом: Пугачева вылепили французы, и они же дергали его за ниточки, причем в данном случае за самозванцем стояли не отдельные лица типа князя Радзивила или младшего Пулавского, как в «польском следе», но целая государственная машина с ее специальными службами. Это был заговор одного государства против другого. И на одно из предположений Вольтера, звучащее в письме Екатерине II от 1773 года: «Вероятно, фарсу эту (бунт Пугачева) поставил кавалер Тотт», французский консул, я бы ответил: вполне вероятно.
Пьеса, по которой в России в 1773-1774 годах поставили спектакль-трагедию, была написана во Франции. Первый акт спектакля, корректируемого по ходу действия, начался сразу, как только Петр Великий прорубил окно в Европу. В Россию хлынули толпы авантюристов. «Между ними, - писал «Журнал министерства народного просвещения», - являлись личности способные и достойные высокой карьеры, какой они и достигали впоследствии: большинство же, само собой разумеется, состояло из всякого сброда людей, имевших одно призвание - удить в мутной воде». Вот и Франция улучила благоприятный момент, чтобы сбросить людской балласт в варварскую страну. Это была и великолепная возможность наводнить развивающуюся Россию разведчиками.
Секретные посланцы, используя массу своих соплеменников, осевших в России (тех же домашних учителей) и вхожих в дома не только знатных вельмож, но и государственных деятелей, могли знать все, что происходит в стране. Без особых трудностей они добывали и сведения, являющиеся государственной тайной, могли влиять на всю имперскую политику внутри России и за ее пределами. Это явление было до того явным, что французское посольство, дабы упредить могущее возникнуть в отношении его недовольство российского правительства, предложило ему обратить внимание на поведение французских эмигрантов в России. В вышедших в Париже в 1803 году мемуарах де-ла-Мессельер, бывший секретарь французского посольства, прибывшего в Россию в июле 1757 года, упоминал, конечно, публику определенного сорта:
«Мы изумились и огорчились, встретив в домах многих вельмож дезертиров, банкротов, развратников и множество женщин того же рода, которые лишь потому, что были французы, занимались воспитанием детей в самых знатных семействах. Эта накипь нашего отечества, говорят, распространилась до пределов Китая: я встречал их везде».
Второй акт спектакля произошел уже в 60-е годы XVIII столетия, когда были схвачены французские «секретные посланцы», пытавшиеся уничтожить на одной из российских верфей строящиеся корабли.
Французы помогали Турции в ее войне с Россией, и явление в третьем акте этой пьесы Пугачева преследовало несколько целей. Первая и, на мой взгляд, главная - развязывание гражданской войны в России. Появление «второго фронта» внутри страны неизбежно отвлекло бы воинские части и умных военачальников от полноценного участия в действиях на фронте турецком. В этой части имеющийся в «деле Пугачева» турецкий след след в след (извините за тавтологию) совпадал с французским следом, и проводником общих интересов Франции и Турции служил вышеупомянутый барон Тотт, заклятый враг России.
Венгр по происхождению, в 1757-1763 годах Тотт служил при французском посольстве в Константинополе, в 1767 году был французским консулом в Крыму, где помогал хану Керим Гирею против России. Потом служил (был командирован, как советник?) Мустафе III и улучшал турецкую артиллерию и инженерные части. Затем снова - французский консул в Турции. В «деле Пугачева» он, конечно, приложил руку, но были и более мощные силы, заинтересованные в успехах самозванца. Прав был Вольтер, признававший Пугачева за орудие турецкой политики. Но прав был только в части совпадения турецких интересов с французскими. Когда же эти интересы расходились, было ясно видно, что Пугачев - французская кукла.
Екатерина II, как уже упоминалось, всячески замалчивала участие иностранных государств в «деле Пугачева». Это было в интересах российской политики. Так же и люди, следовавшие этой политике, умалчивали, а то и специально акцентировали отсутствие какого бы то ни было влияния на Пугачевский бунт извне.
Так, генерал-аншеф Бибиков в одном из донесений государыне подчеркивал: «Подозрение на чужестранных совсем необосновательно». Хотя в одном из писем Д.И.Фонвизину и писал, что «Пугачев - чучело, которым... играют». Сенатор П.С.Рунич, оставивший «Записки о Пугачевском бунте», уже в «Преуведомлении» пишет: «... Я со всею смелостью повторяю, утверждаю и доказываю самою истинною событий, что... иностранных дворов политические виды не имели никакого участия в яицком возмущении; ибо мне совершенно известно, что при Пугачеве и его сотоварищах их в какое время не находилось ни одной нации иностранцев...»
Таковое заявление, стоящее уже в «Преуведомлении», заставляет сомневаться в его искренности. И, похоже, не случайно оно не помещено в тело основного повествования и не снабжено доказательной базой.
Начальник Секретных Комиссий генерал-майор Потемкин, о котором будет рассказано ниже, подобных заявлений, например, никогда не делал. И участие в «деле Пугачева» иностранной политической интриги, причем именно французской, было признаваемо некоторыми государственными мужами, правда, после смерти Екатерины II. Так, в одном официальном документе оренбургского губернатора князя Г.И. Волконского от 1805 года сказано про Пугачевский бунт следующее:
«Тогда хитрые французы не упустили отправить в Уральск (так стал зваться после переименования его по указу Екатерины II Яицкий городок. - Л.Д.) своих секретных посланцев, кои, может быть, имели величайшее влияние (выделено мной. - Л.Д.) на тогдашние кровопролитные происшествия».
Как было уже написано, французский сценарий корректировался по ходу действия пьесы «Пугачев». Одной из таких корректировок было отравление генерал-аншефа А.И.Бибикова конфедератом из французов: кто-то очень не хотел, чтобы правительственные войска под руководством Бибикова быстро подавили мятеж и таким образом раньше времени завершили кровавый спектакль!
Польский след тоже какое-то время совпадал со следом французским: Франция посылала в ряды конфедератов своих офицеров, которые следили, чтобы действия антикоролевской и антироссийской оппозиции осуществлялись в рамках устроенного в России спектакля.
Не исключено, что еще одной целью Пугачевского бунта была... репетиция Великой французской революции 1789 -1799 годов. Заговор во Франции зрел давно, и полигоном для отработки тактики и приемов будущей революции вполне могла быть выбрана Россия. Ведь многое из того, что происходило по ходу «крестьянской войны Е.И. Пугачева», было взято на вооружение силами, готовившими революцию во Франции.
Впервые это подметил еще в первой трети XIX века сенатор А.А. Бибиков. «Пугачев, - писал он, - обольстил великое множество народа совершенно непросвещенного, загрубевшего в предрассудках, большею частью рудокопов, подлой черни, посланцев сего обширного края и разного рода бродяг, для воровства и грабительства готовых на все законопротивные поступки. Начальствуя сею сволочью, он возбуждал к мятежу крестьян против господ, подчиненных против начальников, обещая первым вольность..., поселяя везде неповиновение и ненависть к законным властям; словом, употреблял те же меры и шел той же дорогою, коими в последствии времени успевали в действиях своих к пагубе и несчастию своего отечества и ко всеобщему ужасу Мараты и Робеспьеры (выделено мной. - Л.Д.)».
Есть еще один факт в «деле Пугачева», удивительный и загадочный. Он освещает некоторые личностные качества самозванца и тоже дает некую пищу для размышлений. В конце сентября 1773 года Пугачев, двигаясь на Оренбург, подошел к крепости Нижне-Озерской, комендантом которой был майор Харлов. Чувствуя, что от разбойных полчищ самозванца крепость ему не удержать, «Харлов, - как пишет А.В. Арсеньев, - заблаговременно отправил свою молоденькую и хорошенькую жену, на которой недавно женился, из своей крепости в следующую по направлению к Оренбургу, Татищеву крепость, к отцу ее, командиру той крепости, Елагину».
Пугачев Нижне-Озерскую взял, Харлова, с выбитым глазом и еле живого, «судили» и повесили вместе с двумя другими офицерами.
Татищеву крепость Пугачев тоже взял штурмом. «Мятежники ворвались в дымящиеся развалины, - пишет А.С.Пушкин в своей «Истории Пугачева». - Начальники были захвачены... С Елагина, человека тучного, содрали кожу; злодеи вынули из него сало и мазали им свои раны. Жену его изрубили. Дочь их, накануне овдовевшая Харлова, приведена была к победителю... Пугачев поражен был ее красотою и взял несчастную к себе в наложницы, пощадив для нее семилетнего ее брата».
Вскоре Емельян Иванович воспылал к Харловой, красивой и умной женщине, чем-то похожим на любовь, «и удостоил ее, - как писал журнал «Исторический Вестник» в 1884 году, - своей доверенности и даже принимал в иных случаях ее советы... Она имела право всегда, во всякое время, даже во время его сна, входить без доклада в его кибитку - право, каким не пользовался ни один из сообщников... Харлова стала около Пугачева не только близким, но и любимым человеком...».
Где проводила время майорша Елизавета Федоровна Харлова, дворянка, полковничья дочь, не будучи рядом с Пугачевым? В компании с дворянами, бывшими в войске самозванца? Но их было совсем немного. Больше было советников из французов - для них Харлова стала просто находкой, и, сдается мне, многие советы Елизаветы Федоровны, принимавшиеся «государем», были нашептаны ей французами.
Удивительно, что и Харлова привязалась к Пугачеву. Даже стала испытывать к нему «нечто другое, - как деликатно писал А.В.Арсеньев, - противоположное страху и отвращению». Вряд ли красивая и умная дворянка смогла бы воспылать страстью к Пугачеву №1. А вот ее чувства к Пугачеву №2 более оправданны.
Конечно, «генералы» самозванца ревновали его к ней. Стали требовать от Пугачева удаления Харловой, но тот не соглашался. В конце концов Елизавету Федоровну и ее малолетнего брата нашли застреленными в придорожных кустах Бердской слободы под Оренбургом, где находилась ставка Пугачева. «Пугачев, скрепя сердце, - писал А.В.Арсеньев, - покорился этой наглости своих сообщников и, вероятно, загоревал о потере любимой женщины, ибо мы видим, что вскоре после этого казаки принялись высватывать Пугачеву невесту настоящую, чтобы стала женою, как следует великому государю...» Таковой и стала бедная Устинья Петровна.
Кстати, весьма интересный факт: Пугачев приблизил к себе ее брата, с которым, как писал в своих «Записках» П.С. Рунич, «повседневно переодевался потому, что никто не мог узнавать настоящего Пугачева». Брат 16-17-летней Устиньи был ненамного старше ее - как бы мог Пугачев №1 1729 года рождения, то есть человек 45 годов от роду, подменяться 20-летним (пусть и 30-летним) парнем? А вот Пугачев № 2 1740-1742 годов рождения - мог. Да, все-таки версия вторая, что Пугачев до побега из казанской тюрьмы и Пугачев после выхода из «Филаретовской обители» - совершенно разные люди, имеет право на жизнь.
Вот еще один факт, работающий на эту версию. Когда 12 июля 1774 года была взята Казань, все колодники были выпущены из тюрем, в том числе и Софья Пугачева с детьми. Их привели и представили пред государевы очи. (Помните, из показаний Софьи Дмитриевны: «Первый сын Трофим десяти лет, да дочери вторая Аграфена по седьмому году, а третья Христина по четвертому году...»?) Может, ставшие на год старше Трофим и Аграфена и понимали, что происходит; может, они заранее были «проконсультированы», что вести себя перед «государем» следует сдержанно и спокойно. Но как убедить в том четырехлетнего ребенка? Если бы Пугачев №2 действительно был их отцом, в любом случае реакция на это детей была бы заметна, особенно у Христины. Но ничего подобного не произошло. Софья с детьми предстали перед Пугачевым, как другие освобожденные колодники - ни больше ни меньше. И он повелел взять их в свой обоз, сказав при этом им и окружающим его «генералам»:
- Был у меня казак Пугачев, хороший мне слуга, и оказал мне великую услугу. Для него и бабу его жалею... (См.: «Исторический вестник», СПб., 1884, т. XVI, стр. 622; «Журнал министерства народного просвещения», СПб., 1874, ч. CLXXVI, стр. 22).
Может, правду говорил самозванец про Емельяна Пугачева? А великой услугой Пугачева №1 тому, кто сидел в бархатных креслах на Арском поле, было то, что он передал свой образ Пугачеву №2, погибнув при этом? Историю про встречу Пугачева №1 с женой и детьми и многое другое Пугачев № 2 расскажет на допросах в сентябре-октябре 1774 года начальнику Секретных Комиссий генерал-майору Павлу Сергеевичу Потемкину...

Брат фаворита
В последних числах сентября 1774 года в присутствии двух членов Военного суда и ответственного за охрану Пугачева майора Рунича начальник Секретных Комиссий в чине генерал-майора приступил к допросу государственного преступника Емельяна Пугачева. Был генерал-майор молод, имел за плечами 31 год, временно исправлял обязанности генерал-губернатора Казани, являлся троюродным братом всесильного фаворита императрицы и звался Павлом Сергеевичем Потемкиным.
А теперь приведем свидетельства присутствовавшего на допросе майора Павла Степановича Рунича: «Генерал-майор Потемкин сам начал по пунктам допрашивать Пугачева, которого своими вопросами доводил до крайнего (в ответах) замешательства (так что по допросам сим в пот кидало злодея; но споря и добиваясь от него признания, не подкупен ли он был какими иностранцами или особенно кем из одной или другой столицы, Петербурга и Москвы, на беззаконное объявление себя императором Петром III); но злодей, хотя сильный пот все лицо его покрывал, с твердым голосом и духом отвечал, что никто его как из иностранцев, так из Петербурга и Москвы никогда не подкупал и на бунт не поощрял и что он ни в том ни в другом городе никогда не бывал и никого в оных не имеет знакомых.
Наконец, сколь ни велико терпение генерал-майора Потемкина около двух часов слушать на все (его) вопросы отрицательные его, Пугачева, ответы; он вдруг с грозным видом сказал ему: «Ты скажешь всю правду».
Постучал в колокольчик и по сему позыву вошедшему экзекутору приказал ввести в судейскую четырех моих гренадеров и с ними палача, тотчас приказал гренадерам раздеть Пугачева и растянуть его на полу и крепко держать за ноги и руки, а палачу начать его дело; который, помоча водой всю ладонь правой руки, протянул оною по голой спине Пугачева, на коей ту же минуту означились багровые по спине полосы.
Палач, увидя оные, сказал: «А! Он уже был в наших руках».
После чего Пугачев... вскричал: «Помилуйте, всю истину скажу и открою».
И Пугачев начал говорить, что как-то зашел в корчму, где увидел «двух гренадер (Преображенского полка) в хороших тонких мундирах с галунами на воротниках и обшлагах».
- А потом они пригласили меня за их стол и сказали, что я, значит, шибко схож лицом и статью с императором Петром III. А через время...
- Молчать, - остановил Пугачева Потемкин и велел всем удалиться в другую комнату, после чего допрос продолжался еще час. Из дознавательской Павел Сергеевич вышел очень задумчивым и тотчас сел за составление докладной записки императрице. Но донесение, где содержались откровения Пугачева, было Екатериной по прочтении тотчас уничтожено и о причинах начала самозванства, и о тех, кто стоял за спиной Пугачева, стало быть, оставалось известно только двоим: Екатерине Великой и генералу Потемкину».
Примечательно и то, что, по словам Рунича, «Пугачев с самого того времени, как оставался у генерал-майора Потемкина на последних допросах, все время, что содержался в Симбирске под присмотром, в крайнем находился унынии и задумчивости, не говорил почти ни с кем ни слова».
Что такого рассказал Пугачев Потемкину? Что содержалось в докладной записке Екатерине II и почему она была так спешно уничтожена? Я полагаю, как раз то, что так рьяно и последовательно отрицала императрица: доказательства участия иностранных дворов, в частности французского, в подготовке и проведении бунта и признательные показания в этом самого Пугачева. Интересно, что Павел Сергеевич Потемкин, имея некоторую склонность к литераторству (он, по сведениям Я.К.Грота, переводил Руссо и Вольтера и даже писал пьесы), располагал более обширным, чем докладная записка императрице, сочинением. Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский, российский историк и археограф, представляя П.С.Потемкина в своем «Словаре достопамятных людей Русской земли», назвал это сочинение «Историей о Пугачеве».
Но сначала - немного о самом Павле Сергеевиче Потемкине. Он родился в 1743 году, окончил Московский университет. Службу начал в 1756 году в лейб-гвардии Семеновском полку. «Перейдя в действующие войска в первую турецкую кампанию, - писал биограф П.С. Потемкина П.П. Каратыгин, - будучи уже капитан-поручиком и камер-юнкером, он 22-го сентября 1770 года получил орден св. Георгия 4-й степени» за храбрость в сражениях против турок. Благодаря покровительству троюродного брата Григория Александровича Потемкина Павел Сергеевич быстро продвигался по службе и был известен Екатерине Великой как храбрый и способный офицер.
В начале 1774 года он был произведен в генерал-майоры, отозван из действующей армии и назначен начальником Секретных Комиссий по расследованию Пугачевского бунта. С особой инструкцией, которая состояла из десяти пунктов и давала Потемкину обширные полномочия, Павел Сергеевич был откомандирован в Казань и Оренбург.
Казанский губернатор фон Брандт был растерян, и Потемкин, прибывший сюда 8 июля, как мог пытался организовать оборону города. 12 июля силами гарнизона (450 человек) и конным отрядом чувашей в 200 сабель он пытался остановить разбойную вольницу Пугачева, шедшую на Казань четырьмя колоннами, но, конечно, был смят и едва успел укрыться за стенами Кремля, приведя туда 300 человек. «Теперь, - писал он в тот же день, - остается мне умереть, защищая крепость, и если Гагрин, Михельсон и Жолобов не будут, то не уповаю долее семи дней продержать, потому что с злодеем есть пушки и крепость очень слаба. Итак, мне остается одно средство - при крайности пистолет в лоб, чтоб с честью умереть...»
Думается, крепость не продержалась бы и трех дней. Пушкари у Пугачева были толковые и лупили по Кремлю с Булака, Гостинного двора и с паперти Богородицкого монастыря так, что последствия видны и по сей день: из тринадцати башен Кремля три или четыре уничтожил именно Пугачев. Положение спас подполковник Михельсон, вовремя подошедший к Казани. Потемкин, выйдя из крепости, помог ему вытеснить самозванца из разграбленного и подо- жженного города, после чего Михельсон у села Царицыно, что в семи верстах от города, разбил силами своего отряда в 800 человек более чем 20-тысячную армию Пугачева. Самозванец, потеряв около двух тысяч убитыми, ушел с отрядом в 500 человек по Кокшайской дороге в леса и около Мариинского посада переправился на правый берег Волги.
«Между тем, - писал еще один биограф Потемкина А. Ельницкий, - после разбития Пугачева его скопища рассеялись по всей губернии и еще более усиливали волнение. Для уничтожения бродячих шаек был сформирован отряд и подчинен Потемкину... Болезнь, а потом и кончина казанского губернатора Я.Л. фон Брандта заставили Потемкина остаться в Казани и временно вступить в управление губернией.
Павел Сергеевич был вынужден посвятить себя деятельности административной. «Всеми его распоряжениями, весьма разумными и целесообразными, - писал «Исторический вестник», - Екатерина была вполне довольна».
Перво-наперво Потемкин занялся обеспечением горожан лесом, причем бесплатно, ибо выгорело почти три четверти всей Казани. И каждый день писал рапорты императрице о своих мероприятиях по восстановлению спокойствия и порядка в губернии и, конечно, о своих успехах в этом деле.
Не забывал он и о первейшей своей обязанности как начальника Секретных Комиссий - исследовании корней пугачевщины. Он же допрашивал «императрицу Устинью», жену самозванного Петра III, арестованную в апреле и препровожденную в Казань летом 1774 года. «Императрица» рассказала все, в том числе и про сундуки мужа в их «дворце» в Яицком городке. За сундуками спешно был послан нарочный, они были доставлены в Казань. Что было в них, о том бумаги Секретных Комиссий молчат.
Допрашивал Потемкин и Софью Пугачеву, привезенную в Казань в августе 1774 года. Показания ее, весьма любопытные, опять-таки приводятся в документах Секретных Комиссий не полностью.
Из Казани в Москву он был отозван в ноябре 1774 года. «Деятельность Потемкина в течение пяти месяцев его пребывания в Казани, - писал П.П. Каратыгин, - имела последствием совершенное утешение мятежа до его последней искры и умиротворение края разумными и, по возможности, нежестокими мерами».
Эта деятельность Павла Сергеевича была оценена императрицей пожалованием золотой шпаги с алмазами. С этого момента он становится помощником своего могущественного родственника, для него открываются широкие возможности. В 1777 году он получает Анненскую ленту, через год - орден святого Александра Невского и камергерский ключ. В 1783 году именно он приводит к присяге жителей Крыма, и именно он, уже в чине генерал-поручика, убеждает кахетинского царя Ираклия II принять русское подданство. А потом - служба в качестве наместника и генерал-губернатора Кавказа; участие в 1787 году в очередной русско-турецкой войне и в войне с польскими мятежниками в 1794-м под началом Суворова.
После взятия Суворовым Праги и Варшавы Павел Сергеевич получил чин генерал-аншефа, а с 1 января 1795 года стал графом. Умер он в апреле 1796 года. Слухи об этом ходили разные. Говорили, что он «самоотравился» ядом, опасаясь отдачи под суд за убийство в 1786 году персидского принца и присвоение его сокровищ.
Может, это было действительно так. А может, и нет.
Например, в «словаре» Бантыш-Каменского указано, что граф Потемкин скоропостижно скончался после свидания с небезызвестным мастером заплечных дел Шешковским. Будто бы сильно испугался чего-то граф и отравился.
Поверить в такую встречу трудно, ибо в 1794 году генерала Шешковского уже не было в живых. А вот почему свое завещание Павел Сергеевич написал еще за два года до смерти, находясь в полном здравии и блеске своих успехов?
Конечно, он мог погибнуть на войне, так ведь не первый же раз участвовал в боевых сражениях? Вероятно, была еще причина позаботиться о жене и детях. Какая? Ответ напрашивается такой: он знал тайны Пугачевского бунта и, очевидно, обмолвился о существовании своего сочинения «История о Пугачеве». А силы, крайне заинтересованные, чтобы вся правда о Пугачеве никогда не стала общеизвестной, были как внутри России, так и за рубежом. Вероятно, Павел Сергеевич дал слово императрице помалкивать о тех фактах, что были в уничтоженной ею докладной записке и его «Истории». Но после смерти Екатерины II его бы уже ничего не связывало. Именно в 1796 году, в год ее кончины, «странной смертью умер... Павел Сергеевич Потемкин». («Исторический вестник», СПб., 1883, т. XIII, стр. 347).
Так «самоотравился» граф Потемкин или его отравили? Если отравили - почему? Может, он собирался опубликовать свою «Историю о Пугачеве», ведь в последние годы жизни он очень увлекался литераторством и даже писал стихи? И его просто-напросто упредили?
До этого, в ночь с 13 на 14 декабря 1791 года, «странной» смертью умер его брат, генерал-кригс-комиссар Михаил Сергеевич Потемкин, коего прочили в государственные казначеи. При жизни светлейшего князя Таврического, генерал-фельдмаршала Григория Александровича Потемкина вряд ли были возможными две такие «странные» смерти его троюродных братьев, но светлейший почил в бозе в 1791-м, и эти смерти случились. Возможно, Михаил Потемкин знал секреты Пугачева от своего брата и не умел держать язык за зубами - вот его и убрали? Кто? Свои или чужие - нам уже вряд ли дано узнать.

Убит на дуэли
Между гибелью генерал-аншефа Бибикова и смертью братьев Потемкиных была еще одна «странная» смерть - генерал-поручика Петра Михайловича Голицына. Полагаю, это была чистой воды месть, подготовленная и проведенная по классическому сценарию, повторенному потом в России неоднократно, когда необходимо было более-менее «законно» разделаться с неугодными (опасными, мешающими, ставшими ненужными) людьми. Так произошло с Пушкиным и, возможно, с Лермонтовым. А более-менее «законный» метод - дуэль. Отсюда версия пятая: смерть генерал-поручика Голицына так же, как Бибикова, Михаила и Павла Потемкиных, была организована по заказу внешних сил, руководящих Пугачевским бунтом.
Итак, «октября 5-го появился он (Пугачев. - Л.Д.) ввиду Оренбурга, - писал А.А.Бибиков, - и расположился в 5 верстах лагерем». Так началась почти шестимесячная осада Оренбурга, не будь которой Пугачев, по словам П.С.Рунича, «дошел бы до самой Москвы». То же признавал и нижегородский губернатор Ступишин: «Нельзя ручаться за безопасность Москвы».
Но Пугачеву был нужен Оренбург, чтобы сделать его своей столицей и надежным тылом перед походом на Москву, куда толкали его иноземные советники. И он бы взял его, если б не умелое руководство А.И.Бибикова и поражение под крепостью Татищевой 22 марта от генерал-майора Петра Михайловича Голицына, закрывающего по поручению Бибикова дорогу на Москву. 1 апреля Голицын разбил Пугачева при Каргале и отбросил его к Уральским горам, после чего вольницей Пугачева вплотную занялся подполковник Михельсон. За эти победы над мятежниками князь Голицын был пожалован чином генерал-поручика, орденом святого Александра Невского и двумя тысячами душ.
Примечательный факт. Когда Пугачев был уже схвачен, его пожелал видеть князь Голицын. «Став против Пугачева и постояв несколько минут, кн. Голицын спросил его, Пугачева:
«Емельян, знаешь ли ты меня?»
(Пугачев), видя пред собою генерала в орденах, поклонился низко и спросил:
«А кто ваша милость?»
Князь отвечал ему:
«Я - Голицын».
Пугачев вдруг спросил князя:
«Не вы ли князь Петр Михайлович?»
«Я», - сказал князь.
Пугачев, привстав со всем уважением, сколько мог сидящий на нарах и прикованный к стене, нижайше поклонился князю и громко, чтоб все бывшие в избе слышали, сказал:
«Ваше сиятельство прямо храбрый генерал - вы первый сломили мне рог».
Князю возданная похвала скоро промчалась всюду, но скоро и обратилась в его погибель». («Записки сенатора Павла Степановича Рунича о Пугачевском бунте». Примечания, стр. 217).
А вот когда пожелал видеть Пугачева Иван Иванович Михельсон, то Пугачев, узнав, кто перед ним, «опустил глаза, ни слова ему не сказал и не сделал Михельсону той похвалы, - писал П.С. Рунич, - какую прежде воздал князю Петру Михайловичу Голицыну...», хотя Михельсон бивал Пугачева аж 18 раз!
Князь Голицын участвовал в войне с конфедератами, бил их и в хвост и в гриву, а в нашей истории именно его действия нарушили все стратегические планы кукловодов Пугачева. Я думаю, в подготовке ликвидации князя Голицына, как и в отравлении главнокомандующего Бибикова, польский след совпал с французским. Обеим сторонам Голицын был как бельмо на глазу, вот они и подстроили дуэль между Голицыным и неким Шепелевым, в результате которой 11 ноября 1775 года князь Петр Михайлович был убит. Ходил слух, что Голицын был убит «нечестно». Между тем П.С.Рунич приводил в своих «Записках» бытовавшее тогда мнение, что князь был отравлен. Так или иначе, но факт: Голицын был устранен и умер насильственной смертью.

Некто Емельян Пугачев (эпилог)
В сентябре 1774-го Пугачева обложили крепко: «к преследовавшим мятежника Михельсону, Меллину и Муфелю присоединился Суворов (тогда генерал-поручик. - Л.Д.); они переправились за Пугачевым через Волгу и там осетили его со всех сторон, отрезав всякую возможность вырваться» («Исторический вестник», СПб., 1884, т. XVI, стр. 623). Ставка самозванца была на реке Узени близ урочища Александров гай. Пугачев намеревался, переправившись через Узень, повернуть к Каспийскому морю и овладеть Астраханью, умножившись там живой силой. А в дальнейшем соединиться с яицкими, донскими, терскими и гребенскими казаками, в чем Пугачев, по его собственным словам, не сомневался.
Совет «генералов» согласился на это предложение Пугачева 13 сентября. В поход решено было выступить 15-го. «Но образумившиеся Чумаков, Творогов и Федулов, - писал П.С. Рунич, - видя, что они с Пугачевым погибнут, дабы спасти себя, сделали в ночь заговор: на 14-е число Пугачева схватить и предать в руки правосудия».
Заговорщики назначили на тот день в караул своих единомышленников, а конвойному начальнику приказали подготовить для Пугачева другую лошадь - как оказалось, самую худшую...
Похоже, не случайно в ставке появились трое монахов, которые «пришли императору поклониться и поднести ему два арбуза, узнав, что... изволит его величество выступить в поход».
Монахов впустили, арбузы у них приняли, и Пугачев, «вынув нож свой, который всегда имел при своем поясе, подал оный Чумакову, сказав ему: «Разрежь этого великана, мы его отведаем и поедем к лагерю».
Чумаков, приняв нож, мигнул Творогову и Федулову и вдруг закричал: «Мы обманывались! Ты не государь, а изменник и бунтовщик!»
Пугачев, словно ожидавший подобного, стрелой выскочил из шатра, крича:
- Лошадь мне! Измена, измена!
Казак подвел ему лошадь, и самозванец, не заметив подмены, вскочил на нее и поскакал к лагерю. «Генералы»-заговорщики быстро догнали «государя» (с ними уже было человек сорок казаков) и, изрубив в куски брата «императрицы Устиньи», который бросился было с саблей отбивать родственника, окружили Пугачева.
Увидев безнадежность своего положения, он протянул Творогову руки:
- Вяжи!
Самозванца повезли в Яицкий городок, у ворот которого их нагнал генерал-поручик Александр Васильевич Суворов и «взял Пугачева под свое ведение и распоряжение», приписав поимку самозванца себе. Потом в деревянной клетке привез его в Симбирск и сдал главнокомандующему правительственными войсками (после А.И.Бибикова) графу Петру Ивановичу Панину, после чего уже генерал-аншеф Панин приписал себе заслугу поимки Пугачева. Кстати, на ведущую роль в том, что с Пугачевым случилось, претендовали еще генерал-майор Потемкин и, отчасти, гвардии поручик Гавриил Романович Державин, деятельно проявивший себя в подавлении Пугачевского бунта.
А потом начались допросы, на одном из которых Пугачев и раскрыл перед Потемкиным тайну своего явления «императором Петром Федоровичем». Кстати, на одном из допросов он поведал уже графу Панину свое происхождение: родом он был, как и Пугачев №1, донской казак, тоже был женат на казачке, но вот детей у него не было. Об этом граф Панин доложил Екатерине II, а императрица не замедлила сообщить Вольтеру в письме от 22 октября 1774 года.
Из Симбирска Пугачева 5 ноября повезли в Москву. В пути кто-то попытался его отравить. Вероятно, среди его охранников был подкупленный человек. Странно и то, что, отправляя Пугачева из Симбирска, было нарушено предписание иметь в подобных случаях лекаря при сторожевой команде. Кому-то было очень нужно, чтобы Пугачев не доехал до Москвы и замолчал навеки.
Когда к самозванцу вызвали Рунича, Пугачев был очень плох и едва выговорил:
- Я умираю.
Потом он сказал:
- Велите выйти всем вон из избы, я вам одному открыть должен важнейший секрет.
Как свидетельствует Рунич, Пугачев со вздохом сказал ему: «Если не умру в сию ночь или в дороге, то объявляю вам, чтобы доведено было до ее величества государыни императрицы, что имею ей одной открыть такие тайные дела, кои, кроме ее величества, никто другой ведать не должен; но чтобы был к ней представлен в приличном одеянии донского казака, а не так, как теперь одет».
Что хотел сообщить Пугачев императрице? Что он - не Емельян Пугачев? Но официальную версию Екатерина менять не собиралась. Что он - марионетка в руках французов? Об этом государыне и так было известно из докладной записки генерал-майора Потемкина. Что в деле Пугачева замешан ее сын Павел? Но у императрицы с сыном и так была взаимная неприязнь, и если бы даже Пугачев представил неопровержимые доказательства участия Павла Петровича в смуте, Екатерина не обнародовала бы их и уж, конечно, не поступила со своим сыном так, как поступили со своими Иван Грозный и Петр I. Поэтому донесение Рунича о «тайных делах», что упоминал в разговоре с ним Пугачев, ее не заинтересовало, и желание Пугачева было «оставлено без внимания».
...Пугачева все-таки отходили. Рунич из кипятка, сахара, чая и французской водки сделал «добрый пунш», и пленника поили, промывая тому желудок, пока Пугачев не заснул.
Очевидно, он все же рассчитывал на помилование его императрицей. Ведь он все рассказал начальнику Секретных Комиссий Потемкину. Он ведь только исполнитель, чучело, кукла. А главные в этом деле - те, кто все придумал и всем руководил! Они должны быть наказаны... Но помилования не последовало. Разуверившись в его возможности, самозванец так ослаб, «что принуждены были, - как писала Екатерина II Вольтеру в одном из писем, - с осторожностью подготовить его к приговору из опасения, чтобы он не умер на месте от страха...»
Казнь Пугачева и его «генералов» состоялась 10 января 1775 года в Москве на Лобном месте. Пугачева привезли на санях и привели на эшафот. Затем зачитали царский манифест, и экзекутор дал знак палачам. Те бросились раздевать Пугачева: сорвали белый бараний тулуп, малиновый полукафтан. Пугачев вдруг всплеснул руками, будто собираясь взлететь, но его опрокинули навзничь, и через мгновение окровавленная голова, схваченная палачом за волосы, уже висела над толпой москвичей. Глаза самозванца были полуоткрыты и смотрели на толпу сверху вниз, как будто ему все же удалось взлететь...
Леонид Девятых
Газета «Республика Татарстан» 2005 год

http://www.rt-online.ru/articles/175-176_25511/64133/

http://www.perunica.ru/vsako/4296-vosstanie-pugacheva-vosstanie-specoperaciya-ili-voyna-dvuh-imperiy.html  





Восстание Пугачева-восстание, спецоперация или война двух империй.

Категория: Всякое разное

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера