Перуница » Этнография » Жизнь крестьян до революции

Жизнь крестьян до революции

Жизнь крестьян до революции

Достаточно взять любую хорошую книгу с описанием жизни наших прадедов и увидеть, что ситуация была кардинально иной - необразованные, привыкшие ко всему худшему, битые судьбой люди жили одной мыслью - выжить и поесть досыта. Главная загадка при этом - как в такой атмосфере они могли творить такие прекрасные произведения народного искусства - вышивку, ткачество, резьбу, росписи?!

Я снял для вас с полки книгу Виктора Бердинских "РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ. Быт и нравы" и никак не систематизируя перекопировал сюда слова простых людей, за каждой фразой которых жизнь, трагедии, страдания и мечты наших прадедов и прабабок.

Здесь же в чистом виде фразы людей, которые застали жизнь в те времена. Ничего не прибавил и не убавил. Жили тогда по разному - осенью сытно, весной голодно, одни в ладу, другие в драке.... Всего было достаточно - и красивого и безобразного. Но современный человек просто не представляет ту атмосферу в которой жили его предки. И что коренной перелом в поведении людей произошёл благодаря Революции - дав людям образование, медицину, понятие о правах большевики изменили за десятилетия менталитет людей и мы сейчас совершенно иные! Но многим кажется, что тогда люди были такие же как мы сейчас, но только в лаптях.



МИР КРЕСТЬЯНИНА


«Игрушки-то у нас — лапти были. Кукол-то из тряпушек портяных сами делали, и в лапти их садили, и в лапте возили. А из огурцов бочки, колоды делали, а из репы корыты делали. Вот такие наши игрушки были. Ребенка бабушка в люльку положит, вот и сидишь — качаешь его. Вот так наше детство и прошло».

«Пожила лет до восьми, и отдали меня в няньки в соседнюю деревню за 8 верст. Ну и натерпелась я там! Хозяева злы попались, все ругали, заставили ночью водиться. Сидишь в темноте, да и уснешь. Дитя заплачет, хозяйка проснется — ударить может и обидеть. Тяжело было, ведь сама еще ребенок! И поиграть, и поспать хочется. А за стол сядешь и боишься лишнюю крошку взять. Вот так и жила. А если отпустит хозяин домой, бежишь, как праздник какой. Поживешь денек дома, и не хочется обратно возвращаться. Ревешь, а мама в спину подталкивает, а сама вся в слезах».

«Помню, когда мне было восемь лет, у нас в деревне был большой пожар. Выгорело почти полдеревни. Начался пожар днем, когда все взрослые были в поле, в деревне были одни старики и дети. Когда пожар разбушевался, старики и дети стали выбегать из деревни. Я выводила из деревни за палку одного слепого старика, он поблагодарил меня и дал мне за это золотую монету».

«Лечили раньше дедушки и бабушки. Если заболел ребенок или взрослый, к врачам не обращались — шли к знахаркам. Они что-то пошепчут да травушки дадут, так и боли отступают. Если заболеет девушка, даже в мыслях не допускали, чтобы обратиться к врачам, что люди скажут?».

«Митя Салко у нас по деревне ходил, набожный был. Если кто заболеет, к нему ведут. У него было много книжек. Из Библии люди узнавали обо всем, там и написано было, что революция будет и что война, а потом и конец света».

«Такие дети, рожденные вне брака, были, но немного. Такую мать постоянно оскорбляли, унижали, никуда не выпускали. Ребенка, когда он подрастал, преследовали, унижали, другим детям не разрешали играть с ним. Такая мать не могла больше создать семью, так как ее высмеют, унизят. Бывали случаи, когда такую мать даже избивали».

«Жил друг мой Пашка с матерью, с бабушкой и младшим братом Колей. Отца его звали Арсений, или по-деревенскому Арсей. Арсей как и многие другие мужики ,на зиму уходил на заработки и домой возвращался только к сенокосу. Но вот однажды какой-то подрядчик завербовал Арсея на работу в Сибирь,Арсей как всегда уехал осенью, но в следующем году к сенокосу он уже не вернулся. Правда от него ещё приходили письма и даже небольшие денежные переводы. Сам он, однако, решил в деревню не возвращаться. А потом и вовсе писать перестал-как будто его и вовсе нет на свете....Года два или три мать Пашки, оказавшаяся без мужской поддержки в крайне затруднительном положении, не теряла надежды на возвращение мужа. Думала , что образумится, что вернётся, или хотя бы пришлёт немного денег. Но Арсей и не вернулся и даже не писал ничего, а люди приезжавшие из Сибири, говорили, что Арсений закотовал и в деревню его не загонишь и насильно. Таких случаев когда уехавшие на заработки в города начинали котовать, в нашей местности было не столь уж и много. Тем не менее этого очень боялись ибо знали, уж раз закотовал человек то, значит, окончательно пропал, погиб и нет ему возврата... Именно так и случилось с Пашкиным отцом Арсением Глебовым. Но Пашка остался не только без отца , но и без матери. Она умерла когда ему исполнилось всего лет девять или десять,- умерла не столько от болезни, сколько от самой отчаянной нужды, от горя. от непосильной работы. Следом за матерью похоронили и Пашкину бабушку. Пашка и его младший брат остались совершенно одни. Никто ничего не сделал для них, никто ни чем не помог. Они ушли куда то "в люди", да так и пропали. И как память об их горькой судьбе в деревне ещё долго стояла пустая полуразвалившаяся Пашкина хата. А потом и её кто-то разобрал на дрова».

«Сестра моя вышла замуж за вдовца. Такое замужество в деревне считалось незавидным и даже предосудительным, причём в любом случае осуждали только невесту и никогда жениха: вот , мол, она какая- ни один парень не захотел жениться на ней. Если же у вдовца от первой жены оставались дети, то девушке. которая соглашалась выйти за него замуж, приходилось совсем плохо: над ней уже просто издевались».

«Замуж раньше выходили рано, на восемнадцатом году. Говорили: “Этот товар не держат”. Свекровка никуда не отпускала, без спросу за огород не выйду. Хлеб только свекровь пекла. А совсем старые старухи с ребенками сидели. В деревне жили женщины, ничего не знали, только детей рожали. Которого в хлеве, которого на молотьбе. Раньше ничего дошлого не знали (противозачаточного), рожали как Бог пошлет. Я, слава Богу, через два года волочила. Рожали и думали, может, помрет, ребенок-то. А в городе-то уважительнее относились, все штокали: што, пошто, на “вы” называли, на “ты” неприлично считалось. Здесь и дошлое узнала».

«До моего рождения пять детей умерло от черной оспы, и родители очень боялись, что я тоже умру. Страшная была оспа, дети сильно мерли. Лицо становилось корявое, дети оставались слепыми. Смерть очень оплакивали. При горе в доме было как-то нехорошо».

«В средней семье было четверо-пятеро детей. У реденького было трое. Раньше всех рожали, но умирало много, ведь их не лечили: выживет — так выживет. Нас у мамы девять было, осталось лишь трое».

«Пришёл в деревню Колмогору Куракин давно. Он был, как сказывали старики, из далёкого Койнаса. Приняли его Колмогоры. Он избушку себе у косика поставил. Берег лиственничным срубом в три бревна укрепил. Сыновья Лука да Микола с ним в куче жили. Их Мишиными звали. а самого Мишу-то Куракой. Никитка его убил. Жил Никитка этот на кукуях в двухэтажном доме. Исподняя изба была- колодливы окна, а верхние были слюдяны. Он наверное Сидоров был этот Никитка-то. Хватили Колмогору неурожайные годы- низко деревня стоит, да ключи холодные, вот и убивает жито: не доходит оно, не дозревает. Обмолотят его, а одна мякина-хауста. Только рыбой и кормились в Колмогоре. Узка была виска, что вытекает из Палопоженского озера, да глубока. Белоноги длинные забивали и верши грузили одна на другую. Посуточно облавливали, по очереди. Сутки- одна семья, сутки-другая, сутки-третья. Когда рыба плывёт из озера , тут и дежурили и жили. Пришёл черёд Тимке да Офеньке облавливать, но Курака то съездил, обловил не в свою очередь. Никитка да ещё кто-то, не помню. прибежали под гору, а он, Курака, уж полну лодку подплавил к берегу. "Ты где рыбу взял? У нас обловил?,- спрашивает Никитка. А тот молчит. Ну и давай его бить да веслом хвостать. Тот тут и упал, бедняга, на рыбу в лодке. "Убили Мишу Кураку!"- разнеслось по деревне. Никто никого не судил. Миколушко колмогорец , отец то Офени говаривал: "Кураку сколько раз срамили, сколько раз учили! А он ворует и всё! Привяжут ,бывало. ему заслонку саженну на спину. Два мужика под руки ведут, а другие колотушкой по саженной заслонке колотят да кричат:"Вора ведут!" Так и ходят по Колмогоре да срамят, учат чтоб не воровал. Один раз даже в Селище водили с саженной заслонкой. Потому порешили мужики записать:"ВОР", вор записной это последнее дело. Оттого его , Никитку, никто не судил».

«А колдуны разные были. Раньше по невесту ездили на лошадях, колокольца у каждой лошади вдевали, к дуге полотенца, скатерти вышитые с кружевом. А его, этого колдуна, на свадьбу не пригласили. Он вышел, обошел лошадей, они встали на задние ноги — передними машут в воздухе. А люди ползали по снегу на четвереньках, как волки, и выли. Он ушел домой, а они так и остались. Хозяин пошел к нему кланяться. Час, два. Кое-как укланял. Обошел, пошептал, похлопал — лошади встали, пошли. Взяли его с собой. Приехали к невесте. Хлопнул по плечу — невеста стала реветь, реветь, чуть не заревелась. Снова хлопнул по плечу, она перестала. У него толстая книга была, буквы черные. Он по книге все делал. Боялись его очень. Стол потрогает за уголки, так он плясал. Пил здорово! Умер, так язык был долгущий, высунулся, упихать некуда было — вот какой черти вытащили. У него дочь Наталья, она у него научилась. Прилечивала и отлечивала. С мужиком моим чего-то сделала, так он не на глаза меня и матерь. А раньше был не такой. Он уехал в Зуевку. Замуж не выходила, кого надо — того и прилечит к себе. Дом купила маленький, мужиков-то манила, вином поила. Бабы, видно, и убили ее».

«Сватать меня начали с 16 лет. 13 женихов сватали меня. Из нашей деревни и из других деревень приезжали. Иногда по 2, по 3 жениха зараз. Тяте надоело, говорит: “Ночи не дают спать. Пропью я тебя”. Замуж я вышла на восемнадцатом году. Тятя отдал меня силом, я не хотела идти, а деваца было мне некуда, была бы жива мама, она бы не отдала бы. Так всю жизнь прожила, промучалась. Свекор был буянистый, как выпьет, так нас и выгонял из избы. Всю посуду, какая глиняна была, всю перебьет».

«За ребенком никакого уходу не было. Раньше сами друг друга таскали. Я вот родилась вторая, а когда мне было 4 года, сестры-двойняшки родились. Дак я уж сидела, качала зыбку. И с тех пор я всех их семерых вырастила, все таскалася с нимя».

«А недавно я старушку одну встретила. Она удивилась, когда меня увидела. Говорит, что думала, что меня маленькую черви да мухи съедят. Мамка с тятькой на работу уйдут, а брату накажут, чтоб за мной смотрел. А он в окно веревку выбросит и сам на улице бегает. Как услышит, что я кричу, — за веревку от люльки подергает — да опять убежит. А я постоянно мокрая, грязная, голодная лежала. Из люльки часто выпалывала. В тряпицах, что подо мной, и мухи ползали, и черви белые — да ничего, выжила».

«Я детства-то и не видела почти что. В семь лет меня уж жать брали. Помню, день был холодный, а мы жали. Руки замерзли, остановилась да оглянулась назад— тятенька так погрозил, дак реву да жну. А раз опять было — тоже жали. Снопы-то забираешь в горсть, вот у меня палец большой и гнуться не стал — до чего доработала. Бабушка увидела и говорит: “Иди, Таиська, домой, вся уж умаялась. Да только накопай картошки, на ужин свари, скотину накорми, корову подои, избу прибери, за ребенками догляди”. Вот тебе и отдохнула. Много ли подросла — косить стали брать. А косили горбушами. За день-то так натюкаешься, что спину и не разогнуть. А в школе я одну зиму только и проучилась, больше не отпустили. Тут прясти, тут жать, тут за ребенками смотреть надо, вот мои ученья и кончилися».

«Большим событием для жителей нашей деревни было появление первого аэроплана. Люди в это время находились в поле и, когда увидели на небе огромный несущийся предмет, который еще и гудит, подумали, что это конец света. Они думали, что это сама нечистая сила летит к ним. Все побежали прятаться. Кто-то убежал в лес, кто-то в канавы, а некоторые ложились прямо на землю. Люди истово крестились и причитали, моля Господа о прощении грехов. Одна женщина находилась в это время дома, и, увидев несущийся с неба страшный предмет, убежала в погреб, и съела там крынку сметаны. Решила: раз конец света, пусть ее сметана никому не достается».

«Что знали крестьяне о других странах? А что они могли знать, когда до революции были деревни, где ни одного грамотного, на весь год приходило два десятка газет, да и то их выписывали попы; ни радио, ни книг — ничего. Поэтому о других странах знали только понаслышке от странников, от нищих, которые передавали новости с большими искажениями. Всем казалось — там рай, а у нас плохо, как говорится: “Там хорошо, где нас нет”».

«У тетки Кати тоже была трудная судьба. Осталась она от родителей 13 лет, была самая старшая, после нее еще четверо. Как она говорила, мать умерла после родов от горячки, ребенок остался жив. Через сорок дней умирает отец от воспаления легких. Сначала ходили соседи к ним ночевать, приучали ее ко всему. Потом ходить не стали. Меньшие не так боялись, а она боялась. Спали на полатях, она в середине, малые по бокам. Заболела маленькая, дело было летом, отнесли ее в чулан, зачем, она сама не знает. Изредка посылала меньших глядеть, жива ли, те придут: “Жива, жива, волосики повеивают”, — а там ветер гулял. Пришла соседка посмотрела, а та уже померла, окоченевшая. Всей деревней им дом перестроили — срубы на дом были. Продали у ребят корову, но их почему-то в приют не сдали. Много им пришлось перенести, но все выжили. Тетя Катя ушла от нас, когда моя младшая сестра ребенка родила, она у них троих ребят вынянчила, помогала по хозяйству. Все говорила: “Ой, слава Богу, хорошо живу”, — хотя жили они вшестером в комнате шестнадцать квадратных метров, кухня одна на троих, то есть на три семьи. Умерла она в 1975 году на сотом году жизни».

«Чтобы легче душе было, ходили в церковь исповедоваться. Перед тем как к попу идти, не ешь пять дней. Все только постное. Покаешься, а другой раз поп сам вопрос задает: “Горох воровала? Кого оскорбляла?” Ну и другое всякое. Даст крест поцеловать, ризой накроет, перекрестит; потом Евангеле поцелуешь и отходишь. Когда обедня отойдет, идешь ко причастию. Чайную ложку причастия выпьешь, просфирку съешь и запьешь водичкой. Грехи сняты. Все ходили на исповедь. Самое малое раз в год. Я всегда была активисткой в церкви».

«В 17-м году свершилась революция. Мы на революцию никак особенно-то внимания не обратили. Как жили раньше, так и потом — нисколько не полегчало: работы-то было столько же. Ленина крестьяне уважали, любили его. За Ленина молились. С детства мать приучала нас молиться за Ленина перед едой».

. «Ой, в нашу бытность в деревнях много пожаров было! Ой! Столько пожаров было, что все и не упомнишь. А горело потому, что где-то курили, где-то пойдут с лучиной. Раньше ведь электричества не было, все с лучинами сидели вечерами. Тут вот пожары были частенько. Где-то заронишь лучинку, то да се. А загореться ведь недолго. Вот к одной женщине полюбовник все ходил, дак он как-то и зажег. Уж не знаю, с чего у них там получилось. А сразу сгорело семь домов подряд. Такой ветер в тот день шел, дак прямо в соседнюю деревню головешки летели. Вот это в мою память вроде как самый сильный пожар был. А без малого вся деревня тогда выгорела. Че, с ведрами побегаешь-побегаешь, а все одно. Ото всего могло загореться, если неосторожно чего делаешь дак. А раньше ведь дома все деревянные были, рядом все, и деревни недалеко друг от друга. Вот и горело».

«Все подстригались у себя дома обыкновенными ножницами под горшок, носили бороды. Расчесок не было, а были гребешки. Гребешок с одной стороны был густой, чтобы можно было вычесывать вошек, если они появятся, а с другой — реденький, чтобы расчесывать волосы и бороду. Женщины любили мужчин, у которых кудрявые волосы, особенно у кого кудрявая борода».

«Я как-то на исповедь в церковь шла — в узле чулки, а иду босиком. И вся обморозилась. В церкви вода с меня бежит, а домой дак насилу пришла. Жалко чулок-то, бумажные, больше не купят, а я пойду и изорву. Долго потом пузыри с ног обрезала. Вот как все берегли. На ярмарку тоже все босиком— туфли несешь и платье. Хорошо жилось: и ткали, и все делали, и весело было на сердце!».

«Еще про сватовство расскажу. Сватались ко мне много. Я за тридцатого жениха вышла. Мама говорит: “Не буду со сватами сидеть, надоело — да и холодно!” Сначала приедут родители — посватают, потом жених — сидишь с ним. Здороваешься за руку сперва с женихом, потом с родителями. Потом скатерти выносишь, на подносе их сестра несет, а я расстилаю, сколько есть (чем больше, тем лучше). Потом ухожу. Чаем поим. А я выходила — так уж вином обносили. А раньше-то я его (мужа) не знала, не видела даже. Ведь был парень-то у меня, так и не дождала его, надо было уже выходить».

«Судьба Богом дана. Каждая судьба Богом дана. Плохо или хорошо жилось — не роптали, значит, то на роду написано. Девушка замуж вышла, люб в дальнейшем ей будет муж иль не люб, живи, на судьбу не жалуйся и во всем повинуйся мужу своему. В основном судьбу решали в семейном кругу. Отец определял, куда тебя определить. Если родился в деревне, на земле, то и работай на ней, а уехать куда и речи быть не может. Поэтому семьи крестьянские были крепкие, сплоченные. Вот отец не отдавал на обучение, а оставил работать, говорил, что для этого много знаний не надобно».


+1

Категория: Этнография

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.