Перуница
ИШИ В ДВУХ МИРАХ Часть первая. ИШИ ИЗ ПЛЕМЕНИ ЯХОВ

Глава третья. УМИРАЮЩИЙ НАРОД

Испано-мексиканское вторжение в Калифорнию не затронуло племени яна. Самая северная из основанных миссий находилась в Сономе на расстоянии многих миль от горы Лассен. Начало гибели народа яна можно отнести к 1844 году, когда мексиканское правительство передало земельные владения в долине реки Сакраменто, граничащей со страной яна, в пользование частным лицам. Однако вскоре после этого неурядицы и беспорядки внутри Мексики и за ее пределами положили конец ее господству в Калифорнии. Через некоторое время правительство Соединенных Штатов подтвердило закрепление за отдельными лицами земельных участков, расположенных на территории соседей яна — племен мемпонна (винтун), обитавших по берегам реки Сакраменто, и немшуа-май, которые жили по берегам реки Фетер. Впоследствии Иши показал на вычерченной им карте границы между территориями яна и этих народов.

Каждый из закрепленных наделов узкой полосой тянулся вдоль берега Сакраменто. Несколько таких участков располагалось недалеко от границ страны яна. Выше всего по течению находился надел Пирсона Ридинга — Сан-Буэна-Вентура, протянувшийся на шесть лиг вдоль западного берега Сакраменто, как раз напротив северных яна. На этой территории в наши дни расположены поселения Андерсон, Реддинг и Болз-Фери.

Участок Джоба Дая — Рио-де-лос-Беррендос — находился на восточном берегу Сакраменто, западнее территории центральных яна. Участок, получивший название Барранка-Кальяда, находился на западном берегу Сакраменто, там, где сейчас стоит Ред-Блафф. Участок Лас-Флорес, принадлежавший Уильяму Чарду, составлял всего три лиги в длину и был расположен параллельно землям южных яна. Надел Альберта Тумса — Рио-де-лос-Молинос — тянулся по восточному берегу Сакраменто и включал устье Милл-Крика, города Байна и Техама. Наконец, участок Боскуехо, переданный во владение Питеру Лассену, простирался на пять лиг по восточному берегу от города Вайна до устья Дир-Крика. Как раз к востоку от Боскуехо и Рио-де-лос-Молинос, при мореходе от долины к предгорьям, лежит древняя граница между индейцами долины и племенем яхов. Остальные участки, закрепленные в 1844 году, располагались по нижнему течению реки, далеко к югу от холмов страны яна.

Сравнительно небольшие размеры наделов и небольшое количество их свидетельствуют о том, что до золотой лихорадки американские поселения в Калифорнии были довольно редки. Американцы тоненькой струйкой вливались в долины и постепенно распространялись среди редкого испано-мексиканского населения. Самой северной границей их проникновения была широта горы Лассен.

Испанские и мексиканские фермеры и вакейро * никогда не претендовали на гористые земли своих соседей — индейцев яна. Им с избытком хватало богатых равнинных пастбищ. Предки Иши переняли у индейцев долин несколько испанских слов, переделав их на свой лад. Такие слова, как мало — «плохо», мухели (сравните с испанским mujer) — «женщина», прочно вошли в язык яна. В целом вторжение испанцев и мексиканцев, длившееся с 17(59 по 1848 год, принесло разрушения и бедствия индейцам миссий, но не затронуло небольшого народа яна.
___________
*Вакейро (от испанского vaca — корова) — пастух,— Прим, перев.

В 1848 году после подписания договора между Мексикой и США в Гваделупе — Идальго на смену испано-мексиканскому вторжению в Калифорнию пришло англосаксонское. Но в долине реки Сакраменто все оставалось по-прежнему: редкие земельные наделы, принадлежавшие белым поселенцам и их семьям, располагались еще сравнительно далеко от страны яна. Лишь один поселенец, некто Джим Пэйпе, рискнул обосноваться в горах, на берегах Антилоп-Крик, близ пещеры, названной в честь него пещерой Пейнса. Произошло это не ранее 1875 года, а до 70—80-х годов вряд ли можно говорить о постоянных поселениях белых людей на земле предков Иши.

Трагедия народа яна была связана с золотой лихорадкой, охватившей Калифорнию в конце 40-х годов прошлого века. В те годы неожиданно распространился слух о том, что в реках п ручьях этой гористой страны много золота. Золото как магнит притягивало толпы иммигрантов. Даже теперь, спустя сто с лишних! лет, поражает тот грандиозный нескончаемый поток людей, который устремился к западным склонам Сьерры. С момента золотой лихорадки и начинается документированный, или так называемый исторический, период в жизни племени яна.

Владения яхов
Владения яхов

Узкие прерывистые тропинки, теряющиеся в дубовых лесах, извивающиеся вдоль реки и пересекающие низкие водоразделы, превратились в приметные тропы старателей, а потом расширились, чтобы дать дорогу крытым фургонам. Одна из них огибала гору Лассен с юга, пересекала обширные луга н водораздел между реками Милл-Крик и Дир-Крик и шла вдоль берега последней вплоть до ее впадения в Сакраменто. Она проходила через центральную часть этого сурового, но прекрасного края — родины племени яхов (см. карту). Это была тропа старого Лассена, названная так же, как и гора, которую она огибала, по имени Питера Лассена. Его ранчо, находившееся в самом конце тропы, служило маяком в долгом и трудном путешествии тех, кто шел на запад.

В 1850 году, за десять лет до рождения Иши, народ яна занимал территорию в две тысячи с лишним квадратных миль. Он жил на ней с незапамятных времен и по праву считал ее своей исконной землей. Когда Иши минуло десять лет, народ яна был истреблен почти полностью: бесследно исчезла группа южных яна, из северных и центральных яна сохранилось всего лишь двадцать или тридцать человек. Среди горстки людей, оставшихся от племени яхов, был я Иши.

Гибель целого народа была следствием ожесточенной борьбы между индейцами и белыми. Сопротивление, которое оказали здесь непрошеным гостям, не имеет себе равных в истории покорения Запада. Яна сражались до конца, и в самом центре этой кровавой битвы стояли яхи — небольшая группа индейцев, насчитывавшая триста, от силы четыреста человек, включая женщин, стариков и детей.

Несмотря на бесспорное численное преимущество завоевателей, победа давалась им нелегко. В военные действия были вовлечены не только отряды виджилянтов *, но и регулярные части американской армии.

___________
*Виджилянты (от английского vigilant — бдительный) участники карательных отрядов, которые были сформированы из числа гражданского населения.— Прим. перев.

Испанское нашествие принесло индейцам Калифорнии неисчислимые беды, но в целом оно было менее разрушительным, чем англо-американское. Несколько сот испанцев растворились среди многотысячного индейского населения. Они свободно смешивались с индейцами и появление метисов рассматривали как естественный результат завоевания.

Нашествие англосаксов резко изменило численное соотношение белых и индейцев. За один только год страна была наводнена сотнями тысяч иммигрантов. Поскольку всякая власть — церкви или государства — совершенно отсутствовала, то их поведение оставалось безнаказанным. Зверства и преступления были в порядке вещей. В те далекие времена, впрочем так же как и теперь, англосаксы были склонны к расизму. Человек с другим цветом кожи был для них интеллектуально и морально неполноценной личностью. Брак с этим низшим существом расценивался как антисоциальный поступок и в некоторых случаях был запрещен законом. По мнению колонистов, любое вероисповедание, отличное от христианской догмы, должно было служить предметов порицания и насмешек.

Среди многих тысяч покорителей Дальнего Запада отчетливо выделялись два типа людей. Один — образец добродетели и высокой нравственности, питающий чувство глубокого уважения к законам, даже если они были изобретены им самим. Другой — озлобленный бунтарь и неудачник, а подчас и преступник, сбежавший от надоевших ему порядков и ограничений и презирающий своих компаньонов за попытки соблюдать установленные ими же самими законы. Но, несмотря на такое различие, у представителей обоих типов людей не было разногласий в одном: и те и другие считали индейцев существами низшего сорта, рожденными лишь для того, чтобы стать их рабами или наложниками. Не вызывал никаких сомнений и путь разрешения конфликтов — при любом неповиновении в ход пускалось оружие и непокорных уничтожали. Белые мужчины, взявшие в жены индианок, подвергались гонению, а дети, рожденные от смешанных браков, считались туземцами, и колонисты относились к ним как к особой, второразрядной категории людей.

Цифры о количестве жертв среди индейцев яна, которыми нам приходится пользоваться, грешат неточностью. Это объясняется прежде всего самими источниками сведений об индейцах. Белые поселенцы, приводящие эти цифры, более охотно запоминали и фиксировали такие случаи, когда жертвами трагедии оказывались они сами, и предпочитали благоразумно забывать о десятках и сотнях убитых ими индейцев, искажая, таким образом, действительное соотношение фактов.

Но даже при таком состоянии дела мы находим в литературе не более двадцати случаев убийства белых людей, приписываемых индейцам яна. При более внимательном рассмотрении шесть или восемь из них приходится вычеркнуть из этого списка, так как они были совершены за пределами территории яна. Остальные двенадцать случаев, по-видимому, соответствуют действительности и согласуются с данными профессора Уотермена. Вполне возможно, что число убитых было значительно больше. Ведь мы не знаем наверняка, что делалось в горах и каньонах, расположенных по обе стороны тропы Лассена, и мы не найдем точных цифр о числе убитых индейцев. Отчеты ограничиваются словами «несколько», «много» и т. д. Однако, по самым скромным подсчетам, это число достигло шестисот человек, то есть на каждого убитого белого приходилось от тридцати до пятидесяти убитых индейцев.

В начале 60-х годов все белое население долины реки Сакраменто было смертельно напугано трагической гибелью пятерых детей одного поселенца. Случай этот послужил поводом для массового истребления предполагаемых убийц — индейцев племени яна. В порыве благородного гнева белые колонисты забывали о том, что с 1852 по 1867 год в Калифорнии было убито, похищено и продано в рабство от трех до четырех тысяч индейских детей. Тысячи женщин, девушек и девочек-индианок продавались в публичные дома, их также похищали и насиловали. От венерических болезней, прежде совершенно неизвестных индейцам и завезенных в Калифорнию белыми, вымирали целые индейские племена. Через двадцать лет после начала золотой лихорадки от венерических болезней умерло от сорока до восьмидесяти процентов индейского населения Калифорнии.

Завоеватели принесли с собой и целый ряд своих «обычных» болезней: корь и ветрянку, оспу, туберкулез, малярию, тиф и дизентерию, грипп и воспаление легких. Все они с молниеносной быстротой распространялись среди населения, не обладавшего к ним иммунитетом. Наибольшая смертность наблюдалась в первые десятилетия после начала золотой лихорадки. Больше всего страдали индейцы, жившие в долинах, чьи земли к этому времени были уже «заселены».

Болезни и насильственные переселения уносили сотни жизней. Но самыми распространенными способами уничтожения индейцев были все-таки массовые убийства, расстрелы и казни. Яхи противопоставили террору белых свое мужество и стоицизм. В ответ на бесчинства белых они совершали набеги, грабили, жгли амбары, угоняли скот и, если могли, убивали своих врагов. Иногда страда ли и ни в чем не повинные дети и женщины. Но по сравнению со злом, причиняемым индейцам, это была лишь сотая доля того, что заслуживали их убийцы.

Наша повесть — не из приятных, но давайте выслушаем рассказы очевидцев и разберемся в выводах, которые следуют из приводимых нами фактов.

Многие из нас, жителей Калифорнии, гордятся тем, что среди наших предков были мужественные золотоискатели, переселенцы 1849 года. Мы привыкли восхищаться подвигами этих людей, которые оставили насиженные места и отправились в долгое и трудное путешествие в поисках дома и счастья для себя и своих детей. Я отнюдь не собираюсь разрушать окружающий их ореол славы и всеобщего уважения. Мне лишь хочется напомнить, что даже самые лучшие и благородные из пионеров заселения Запада ни на секунду не задумывались над тем, имеют ли они право занимать землю, принадлежащую кому-то другому, в данном случае индейцам. На деле это завоевание сходно с нашествием варваров. И здесь мы видим вооруженное вторжение на давно заселенную территорию, которое окончилось вытеснением и истреблением коренных обитателей.

Переселение белых на Запад с самого начала протекало в обстановке крайней вражды, страха и ненависти как с тон, так и с другой стороны. Переселенцы шли через страну, в которой они никогда не были, которую не знали и жителей которой они боялись. Кроме того, немалую роль сыграли нравы и привычки переселенцев. Первые золотоискатели, охотники, трапперы были суровыми, жесткими и закаленными людьми. Они шли одни, не обремененные семьями н тяжелым грузом, захватив с собой лишь то, что можно было навьючить на мула. Самой главной и ценной их ношей было ружье, единственное средство их существования. За время долгого и тяжелого перехода через эту огромную и неприветливую страну сердца их еще более ожесточались. Они двигались медленно, теряя товарищей, многие из которых погибали от руки бесстрашных воинов прерий.

Среди первых переселенцев было немало любителей пощелкать курком, имевших правило стрелять в любого индейца, встретившегося на их пути. Их девиз был предельно прост и ясен: «Хорош только мертвый индеец». Они вели счет удачным выстрелам и отличались особым искусством скальпирования — занятия, не известного аборигенам Калифорнии. Об одном из таких героев Уотермен писал: «Авторитетные лица рассказывали мне о старом золотоискателе и траппере, который вплоть до самого недавнего времени укрывался одеялом, подбитым скальпами индейцев. Насколько известно, он не состоял ни на государственной, ни на военной службе и убивал индейцев просто так, по своему собственному усмотрению. Никто и не подумал привлечь его за это к ответственности».

К шестидесятым годам, то есть к тому моменту, когда в долине сформировалось наконец оседлое и признавшее власть население, индейцы яна — из тех, кто еще оставался в живых,— привыкли видеть в каждом белом человеке потенциального убийцу. Этому их научили сами переселенцы. Индейцы платили им тем же, поэтому вплоть до 80-х годов почти никто из белых не осмеливался обосновываться в стране яна. Но даже те немногие, кто поселился там, нанесли яна непоправимый ущерб. Скот, который белые разводили в огромном количестве,— волы, овцы, коровы и свиньи — опустошал долины индейцев, пожирал травы, желуди, подрывал вековые дубы. Обширные зеленые луга, изобилующие сочными травами, были вытоптаны и уничтожены. Вымывая золото из песка, поселенцы сбрасывали тысячи кубических ярдов ила в Сакраменто. Этот ил заносил сотни акров плодородной земли и затруднял нормальный ход лосося к верховьям рек. И в довершение всего белые поселенцы силой оружия все далее и далее оттесняли индейцев в труднодоступные каньоны.

Жизнь индейцев становилась невыносимой. Они и раньше были знакомы с голодом, теперь же они голодали почти круглый год. Оставалось только одно: совершать набеги, грабить и воевать. В этой войне использовались все хитрости и приемы, которым индейцы научились от своих угнетателей, убивающих и снимающих скальпы со своих жертв, грабящих и насилующих всех, кто попадался им на тропе старого Лассена (не такого уж старого в те времена). «Все индейцы на одно лицо» — это циничное правило как нельзя лучше характеризовало отношение пришельцев к коренным жителям края. Именно тогда и сформировалось представление индейцев о белом человеке. Они тоже решили не делать никаких различий между белыми.

На деле и переселенцы, и индейцы все-таки делали различия. Белые никогда не подозревали в преступлениях «своих» — домашних индейцев долины. Независимо от того, были у них какие-нибудь основания или нет, они приписывали любое убийство, любое ограбление или поджог диким индейцам. Чаще всего виновными считались яхи, или милл-крики, как их тогда называли,— те самые дикие индейцы, которые упорно не желали стать «своими» для белых. Они действительно совершали больше грабежей, чем другие индейцы. Но, странное дело, их действия, казалось, подчинялись определенному порядку. Время от времени яхи нападали на одни и те же ранчо, хижины, кладовые; другие ранчо, хижины и кладовые, расположенные рядом с первыми, они никогда не трогали. Кроме того, факты говорят о том, что они грабили только, чтобы не умереть от голода и стужи, и убивали лишь в отместку за убийство своих близких.

Ричард Джернон, топограф, много лет работавший на территории яхов, писал профессору Уотермену 3 ноября 1914 года: «Вас, по-видимому, неправильно информировали — индейцы никогда не нападали на мой дом... Они грабили и разоряли дома тех людей, которые принимали участие в их истреблении в 1854—1865 годах. Тем же, кто их не преследовал, нечего было опасаться мести».

В рассказах о массовых репрессиях среди индейцев фигурируют имена одних и тех же лиц. Некоторые из них сами стремились попасть в карательные отряды, другие были вовлечены в них после того, как трагические убийства детей и женщин терроризировали всю округу.

Первые десять лет после начала золотой лихорадки могут быть названы годами подготовки сил. Болезни, смерти, убийства и потеря территории постепенно ухудшали и без того отчаянное положение индейцев яна. Их грабежи и набеги все больше и больше досаждали переселенцам, живущим в постоянном страхе за свою жизнь и имущество. Отношения становились все более напряженными. Наконец, в годы Гражданской войны конфликт между индейцами и белыми достиг кульминационной точки и перешел в открыто враждебные действия. Так было повсюду в Калифорнии, так было и в стране яна. Исход борьбы никогда не вызывал сомнений. Индейцы были обречены на гибель. Но в то время сражающиеся стороны, казалось, не видели слишком явного неравенства сил.

Чтобы получить яркое представление о стране яхов времен золотой лихорадки и о типе первых золотоискателей, обратимся к дневникам Голдсборо Брафа, бывшего чертежника из Бюро топографов в Вашингтоне. Оставив работу и семью в городе, он решил пуститься на поиски «золотых россыпей». По его представлениям, это предприятие, сулившее немалую выгоду, должно было занять восемь или девять месяцев. К нему присоединились еще несколько человек, таких же искателей приключений, как и он, и вскоре партия из шестидесяти шести человек во главе с Брафом отправилась в путь. Браф вел свой отряд вплоть до водораздела между реками Милл-Крик и Дир-Крик. Здесь, в самом центре страны яхов, отряд распался. Сказались неурядицы и тяготы долгого пути, недовольство и неуживчивые характеры людей, болезни, падеж мулов. Каждый продолжал свой путь в одиночку. Браф, усталый и больной, мучимый приступами ревматизма, принял решение остаться в горах и охранять провиант и имущество, которые в ином случае пришлось бы бросить на произвол судьбы. Самой ценной частью груза он считал дневники, рисунки, чертежи и карты. Только один человек из всей партии решил присоединиться к Брафу. Остальные направились к ранчо Питера Лассена, расположенному всего в каких-нибудь тридцати двух милях от места вынужденной стоянки. Они выпросили у Брафа его верховую лошадь, обещая вернуться и привести с собой несколько фургонов, чтобы отправить в долину его и охраняемое им имущество.

Браф так никогда и не дождался своей лошади и обещанной ему помощи. Брошенный на произвол судьбы, он едва не умер от голода. Почти полгода, с 22 октября 1849 года по 4 апреля 1850 года, он жил в горах, в самом сердце страны Иши. Все его попытки выбраться в долину оканчивались неудачей. Его товарищ умер в горах неподалеку от лагеря, так и не сумев дойти до поселения. Усталый и больной, Браф проводил хмурые осенние дни в своем лагере, следя за потоком иммигрантов, текущим по тропе Лассена. Золотоискатели часто останавливались в его лагере, грелись около костра и спали на нарах, сделанных из фургонов. Они рассказывали ему о себе и с жадностью, поедали мясо оленя, которого ему удавалось иногда подстрелить. Взамен они давали ему немного чая, риса или табака. На его попечение бросали ослабевших мулов и волов, ненужные вещи и поломанные фургоны. А однажды ему оставили даже больного ребенка, о котором Браф заботился до тех пор, пока тот не умер.

Неожиданно пришла зима. Начались холодные ветры, дожди, а потом и снег. Поток иммигрантов стал иссякать, и вскоре Браф остался один со своей маленькой собачкой Невадой. Он твердо решил дождаться весны и попытаться дойти до поселения. Захватив с собой только ружье, несколько патронов и драгоценную пачку дневников, он покинул лагерь и отправился в путь. Браф был очень истощен и с трудом передвигал больные ноги. Менее решительный человек отказался бы от подобной затеи, но Браф через несколько дней все же спустился в долину.

Читателю, стремящемуся узнать, что стало с радужными мечтами золотоискателей после перехода через континент, мы настоятельно рекомендуем дневники Брафа. Он был не только очевидцем, но и участником событий, именно поэтому он смог описать их так живо, подробно и с таким сочувствием. Может быть, с помощью Брафа мы найдем ответ на волнующий нас вопрос, как эти люди, многие из которых гордились своими принципами и хорошим воспитанием, могли с такой варварской жестокостью и бесчеловечностью обращаться с индейцами, законными хозяевами тех земель, по которым они шли. Судя по всему, основную роль здесь сыграли не только тяготы трудного пути, несбывшиеся мечты и неутоленная алчность. Помимо холеры, цинги, дизентерии и голода была и другая причина — нравы самих этих людей, привыкших к жестокости и бесчеловечности в обращении друг с другом.

Золото пагубно действовало на человеческие души, развращая и растлевая их. В 1848 году один калифорнийский священник так охарактеризовал золотоискателей: «Эти люди идут по стране и роются в земле в поисках золота, как тысячи выпущенных на волю свиней, вырывающих с корнем земляные орехи». Браф писал о тех, кто останавливался в его лагере: «Многих из них я хорошо знал еще по Питтсбургу. Я вспоминаю большие отряды, с прекрасными лошадьми и огромным количеством провианта, улыбки и радость на лицах людей. Сейчас же они бредут порознь — жалкие, надломленные жизнью, эгоистичные одиночки, истерзанные голодом и сомнениями».

Браф рассказывает о смертельно больном старике, которого семья выбросила из фургона и оставила умирать на краю тропы.

Он пишет о человеке, уничтожившем Свои инструменты только потому, что у него не было сил нести их дальше. Браф видел и таких, кто поджигал драгоценные зеленые луга; для них они уже не имели пользы, так как их скот погиб. Процветало воровство: пропадали мулы, овцы, волы, лошади. Этим занимались особые шайки воров, которые угоняли скот и клеймили его заново.

Браф кормил, согревал, лечил и подбадривал этих людей. Но ни один из них не предложил ему места в своем фургоне, чтобы отвезти всего лишь за тридцать две мили на ближайшее ранчо. В апреле, пытаясь пробраться в долину, Браф встретил группу старателей, направлявшихся в горы. Это были сильные, здоровые люди с запасами пищи, которым мог позавидовать не только этот умиравший от голода несчастный. Они дали ему кусок хлеба, намазанный свиным салом, предложили переночевать в их лагере, утром накормили завтраком, но наотрез отказали ему, когда он попросил что-нибудь на дорогу. Само собой разумеется, что ни у кого даже не возникло мысли проводить его в долину.

Любопытно, что у Брафа, по-видимому первого из белых людей, живших в стране яхов, не было никаких столкновений с индейцами. Более того, он не встретил ни одного из них вплоть до самых последних дней своего пребывания в горах. Каждый день Браф видел голубые дымки их костров и отпечатки босых ног. Индейцы, должно быть, тоже не раз замечали его костер и следы его ботинок. Браф знал, где они собирают травы и желуди, он и сам делал хлеб из желудей. Он безошибочно мог найти поваленное дерево — место перехода индейцев через Милл-Крик. Течение реки, ее скалистые, суженные стремнины и спокойные заводи были хорошо известны ему, но в его журнале мы находим только одну запись, рассказывающую о встрече с индейцем. Это случилось накануне того дня, когда он вышел в долину. Индеец, о котором идет речь, вероятно, принадлежал к племени яхов. В описание этого события вкрадывается некоторая примесь каннибализма, который, по-видимому, был результатом длительного голодания Брафа. Мы должны простить Брафу эту слабость, ибо, несмотря на весь свой печальный опыт, он был гораздо гуманнее многих сотен других колонистов. Но предоставим слово самому Брафу. Итак, 8 апреля 1850 года он пишет:

«Выйдя на дорогу, я внезапно увидел свежие следы индейца. Он был босой и, мне кажется, невысокого роста. О, если бы мне только удалось поймать его! У меня была бы наконец еда! Вкусная похлебка! От одной мысли об этом у меня прибавились силы. Я проверил ружье, все было в порядке. Подумать только, что через какой-нибудь час я смогу сварить похлебку из ноги этого индейца!

Я со смехом подумал о тех людях, которые предпочтут умереть с голоду, чем съесть кусок человеческого мяса.

Глупцы! Они слишком плохо представляют себе муки голода. Интересно посмотреть, как бы они запели, если бы были в моих обстоятельствах. При одном воспоминании об индейце у меня потекли слюнки. Я выслеживал его тщательнее, чем любую другую дичь. Я шел дальше, но мне приходилось то и дело останавливаться и отдыхать — рюкзак был слишком тяжел для меня. Ноги и плечи были сильно стерты, шея ныла от усталости, и только мысль об индейце заставляла меня идти дальше. Шатаясь и останавливаясь через каждые несколько шагов, но все еще преследуя индейца, я добрел наконец до русла Драй-Крика у подножия гор, в восьми милях от того места, где я вчера встретил целую партию старателей. Спустившись к броду, я бросил все свои тюки и без сил повалился на землю. Придя в себя, я съел последний кусочек свечки и дал фитиль бедному щенку. Он ел траву, бумагу для гильз, а сейчас жевал кожаный ремешок. Подбежал ко мне, смотрит мне в глаза, виляет хвостом и скулит, как будто упрекает за то, что я заставляю его голодать. Я устал и хочу спать, но еще не могу лечь. Чудный день». (Браф, очевидно, имеет в виду погоду.)

На следующий день, 9 апреля, Брафу удалось перейти вброд через поток, и, почти уже выйдя на равнину, он закопал свой рюкзак, который не мог больше тащить. Браф пишет:

«Примерно через четверть мили я встретил невысокого, коренастого индейца, очень темного и с небольшими усиками. Он только что вышел из расположенного слева от меня глубокого ущелья. На нем не было ничего, кроме какого-то фигового листочка и оружия: нож, за спиной колчан, набитый стрелами, лук. Маленькая черненькая собачка бежала следом за ним. Я заговорил с ним по-испански, но он не понял меня. Тогда я показал ему, что я очень голоден — просто умираю с голоду — и прошу у него что-нибудь поесть. Это он понял, но в свою очередь дал мне понять, что у него ничего нет и что он как раз идет на охоту: стрелять птиц у Драй-Крика. Мой щенок был так рад встретить себе подобного, что увязался за его собакой, и я никак не мог вернуть его назад. Я показал жестом индейцу, чтобы он прогнал ее — ударил луком, что ли. Он так и сделал и пошел прочь. Я обернулся и посмотрел ему вслед, подумав, что ведь я хотел его съесть. Он был тогда в тридцати или сорока шагах от меня. Но разве я мог выстрелить в спину этому бедняге, который к тому же оказал мне услугу? Я продолжил свой путь. Был ли это горный индеец — тот, которого я преследовал и собирался съесть? Я думаю, да».


Предыдущая страница:
Глава вторая. ЖИВОЙ НАРОД

Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера