Перуница
ИШИ В ДВУХ МИРАХ Часть вторая. МИСТЕР ИШИ

Глава восьмая. ЖИЗНЬ В МУЗЕЕ

Среди многочисленных эмигрантов, приехавших в Америку в 1911 году, многие испытывали острое чувство одиночества, усугублявшееся незнанием английского языка и столкновением с совершенно чуждым образом жизни. Тем не менее почти каждый из них мог без труда найти представителей своей национальности, часто даже своих родственников, друзей или просто земляков. Иши же не имел таких возможностей, чтобы спастись от одиночества и отчуждения. Судьба его в значительной степени зависела от тех людей, с которыми ему довелось встретиться и подружиться в первые дни его знакомства с цивилизацией. В самом деле, если бы Иши во время своих скитаний пришел к хижине или ранчо, хозяева которых ненавидели индейцев,— а таких людей было еще немало в горах — или если бы бойня находилась чуть дальше от Оровилла, Иши, наверное, погиб бы. Впрочем, он предвидел именно такой исход.

Шериф Вебер, помощник шерифа Уайт, горожане Оровилла и представители Бюро по делам индейцев вели себя достаточно дружелюбно и изо всех сил старались получше устроить Иши. Правда, по их мнению, лучшим решением вопроса было отправить его в резервацию — скорее всего, в Раунд-Валли. Однако в любой резервации Иши неизбежно столкнулся бы с языковым барьером. В Раунд-Валли к этому примешивались бы различные чувства: здесь жили индейцы реки Пит и Сакраменто, недавние друзья и в то же время враги его племени, те, кто предал яна в трудную минуту и покорился захватчикам.

Новые друзья решали за Иши, где он будет жить и чем он будет заниматься, они сами определяли его социальное и культурное положение. Первый разговор с Уотерменом по сути дела определил его дальнейшую судьбу. В своем отчаянном бегстве из жизни, ставшей для него мучительной, он был подобен камню, случайно брошенному в спокойные воды пруда. Он мог пойти ко дну — умереть от голода, погибнуть от шальной пули,— никто не узнал бы об этом. Но этого не произошло. Волны дружбы и участия прибили его к неизведанным берегам. Этим он был обязан трем людям, которые стали его близкими друзьями на всю жизнь.

Первым его другом был Томас Тальбот Уотермен, первый из белых людей, кто мог с трудом объясниться с Иши на языке яна. Оба они любили и понимали друг друга. Постепенно их знакомство переросло в теплые, дружеские отношения. Уотермен сопровождал Иши во время его первой поездки на поезде, впервые показал ему город и ввел его в музей, который стал для него домом. Уотермен был первым, кто пригласил Иши в свой дом на обед. Иши был гостем белого человека и сидел за столом вместе с его женой и детьми. Позже, летом 1915 года, когда лингвист Сэпир занимался с Иши в университете Беркли, индеец в течение трех месяцев жил в доме Уотермена. Жена и дети любили его почти так же, как и сам Уотермен, и даже ставили в пример отцу семейства общительность и аккуратность Иши.

В начале своей карьеры Уотермен хотел стать священником, но к тому времени, когда он познакомился с Иши, этот план был уже отброшен. Уотермен работал преподавателем антропологии и готовился защищать диссертацию. Знание древнееврейского, латыни и греческого языков, которыми он овладел еще на школьной скамье, сочеталось у него с обширными историческими познаниями и оригинальным, острым умом. Он был дружелюбен, любознателен, эмоционален, порывист. Иши любил и уважал Уотермена, понимал его настроения и странности, вызванные подчас поведением самого Иши, который развлекал, ошеломлял и озадачивал Уотермена. Именно Уотермен определил место Иши в современном мире. Позднее у Иши появились еще два друга, но ни один из них не мог заменить Уотермена.

Сэм Батви, выступавший в роли переводчика, по отцу происходил из группы центральных яна, а по матери был наполовину майду, наполовину южный яна. Казалось бы, он мог войти в число близких друзей Иши. Однако этого не произошло. Батви приехал в Сан-Франциско вместе с Уотерменом и Иши и пробыл там около трех недель. Уотермен и Кребер, без сомнения, извлекли немалую пользу от его присутствия, значительно расширив свои познания в языке яна. Но сам Батви был чрезвычайно несимпатичным человеком; он без конца досаждал Иши. Батви как бы задался целью просветить своего невежественного родственника и ввести его в таинственный мир белого человека. Для Иши Батви был предателем, действовавшим заодно с трусливыми майду, изменником, осквернившим их прекрасный язык и к тому же, подобно белому человеку, отрастившим бороду. Это было хуже всего. Ни один уважающий себя мужчина-яхи не позволял, чтобы на лице его выросли волосы. Борода была принадлежностью белого человека. Действительно, никто никогда не видел на лице Иши следов бороды или усов. Короче говоря, в глазах Иши Батви не был настоящим яна — он был человеком без роду и племени, позером и пустозвоном. С каждым днем его борода все больше и больше раздражала Иши, становясь символом его ненависти к Батви.

Иши и Сэм Батви
Иши и Сэм Батви

Иши был человеком с определенными принципами, в какой-то мере даже консерватором. Предки его, честные и справедливые люди, пользовались заслуженным уважением своих соплеменников. Сам Иши обладал хорошими манерами и чувством собственного достоинства. Он с неприязнью относился к грубому и фамильярному обращению, характерному для Батви, вся жизнь которого прошла среди малокультурных жителей провинциального городка.

Возможно, что Иши и Батви, принадлежавшие к различным слоям общества яна, сразу поняли различие между собой. Батви относился к менее уважаемой части общества, но зато он чувствовал себя более уверенно в мире белого человека, сознавая свое превосходство над Иши. Как бы там ни было, отношения между ними становились хуже и хуже, и все в музее вздохнули с облегчением, когда Батви наконец отправился домой. Иши вместе с другим сотрудником музея проводил его до станции и посадил в поезд. Он с радостью смотрел, как демон белого человека увозит Батви. Наконец-то он узнает о современном мире от людей, живущих в этом мире и достойных уважения! Ничего, если им придется потратить немного времени,— он вознаградит их, научив настоящему языку и обычаям яна.

Вторым другом Иши был Альфред Кребер. Он был на девять лет старше Уотермена и на двенадцать или четырнадцать лет моложе Иши. Глава музея, руководитель преподавательской и научной работы по антропологии, он был, в представлении Иши, муджаупа — вождь племени, шеф. К нему можно было обращаться с вопросами и рассказывать о своих сомнениях, он должен был в ответ на просьбы решать «да» или «нет». Иши редко просил о чем-то; чаще просьбы исходили от посетителей музея, когда они хотели, чтобы Иши что-нибудь сделал или куда-нибудь пошел. Кребер устанавливал ту черту, за пределы которой Иши не должен был выходить в своих прогулках по городу. Границы расширялись по мере того, как обогащался английский словарь Иши и улучшалось его знание близлежащих частей города. Кребер обязательно присутствовал при встречах Иши с публикой, не допуская к нему чересчур любопытных и не слишком приятных людей.

Профессор А. Л. Кребер
Профессор А. Л. Кребер

В этой области взаимоотношений Иши и Кребера Иши отводилась роль подчиненного. Однако была и другая, не менее важная область их отношений — дружба, построенная на основе взаимных интересов и чувств. Оба с удовольствием подмечали забавные и смешные моменты, когда они находились в обществе друг друга. Каждый из них постепенно овладевал языком другого и с уважением относился к его культуре, считая ее достойной изучения. Доверие и постоянная привязанность были характерны для их отношений. Иши никогда не спрашивал Кребера, был ли тот индейцем, сознавая, что это пустой вопрос. Кребер понял это. Беседуя с Иши, он постепенно проникал в мир древних яна и постигал их философию. И, повинуясь воле прирожденного этнографа, фигуры индейцев выходили из глубины ущелий и оживали вновь, как бы проходя перед Иши и его другом.

Иши соблюдал множество условностей. Переняв у белого человека манеру звать всех но именам, он никогда не обращался так к Уотермену и Креберу, хотя в разговоре с другими людьми он мог сказать Уотемени. Обращаясь к Креберу, Иши употреблял английское «вы» или вежливую форму языка яна — ай’ нума, соответствующую тому же «вы». Как мы видим, Иши не был чужд иерархии. Во главе деревни всегда стоял вождь — муджаупа, занимавший самое почетное и удобное место в доме — наиболее удаленное от дымового отверстия. Остальные жители деревни рассаживались в соответствии со своим положением, так что ближе всего к лестнице и отверстию сидели ватауриси — наименее уважаемые люди. Само слово ватауриси в дословном переводе означает «сидящий около лестницы». Иши был уверен в значимости этой иерархии и с легкостью переносил ее в мир белых людей. Даже растительность на лице становилась своеобразным знаком отличия. Уотермен носил усы, Кребер — усы и бороду. Иши сделал вполне логичное заключение, что в отличие от молодого человека вождь, более пожилой и опытный, должен иметь и усы, и бороду.

Эта книга помимо целого ряда фактов содержит немало забавных историй и воспоминаний, сравнительно недавно рассказанных Кребером. В 1959 году он был единственным из трех друзей Иши, еще оставшихся в живых. Много лет прошло со времени их дружбы с Иши. Давно было опубликовано все, что относилось к миру науки. Но история их личных взаимоотношений оставалась почти неизвестной. Кребер понимал, что, если один из двух друзей умер, второй не должен выставлять напоказ свои чувства. Он вел себя так же, как и его покойный друг. Когда ему задавали вопросы, связанные с его прошлым, он отвечал на них неохотно и односложно, так как воспоминания причиняли ему боль.

Осенью 1912 года, ровно через год, после того как Иши появился в музее, в круг его близких друзей вошел доктор Сакстон Поуп, ровесник Кребера. Он был только что назначен преподавателем в университетскую медицинскую школу, расположенную рядом с музеем на Парпассус Хайтс. Поуп ни разу не был в музее, но он немного знал Иши как пациента, регулярно приходившего на врачебные осмотры. Они так бы и остались просто знакомыми, если бы не следующий случай. Однажды Поуп, выглянув из окна медицинской школы, которое выходило на задний двор музея, увидел Иши, поглощенного изготовлением лука. Поуп вышел во двор и подошел к индейцу. Он попросил его показать положение лука при стрельбе и объяснить, как натягивать и отпускать тетиву. Постепенно ему захотелось глубже проникнуть в эту древнюю технику стрельбы из лука, узнать о ней от человека, для которого все это было не просто развлечением, а его образом жизни. В тот же день оба отправились в лес, и Поуп начал постигать сложное искусство Иши. С тех пор стрельба из лука, охота на крупную дичь с помощью лука и стрел и постоянное совершенствование этой техники сделались любимым занятием Поупа. Это было тесное и плодотворное сочетание темпераментов и интересов, и трудно сказать, кто из них больше дорожил дружбой другого.

Сакстон Поуп
Сакстон Поуп

Как ни странно, Уотермен и Кребер вначале восприняли интерес Поупа к Иши как нелепую причуду. Но искренность, энтузиазм и романтизм Поупа без труда одержали верх над этим недоверием. По мнению Иши, его друг Поупи — так он его называл — был самым прекрасным, самым удивительным человеком в мире. Кроме того, Поуп оказался отличным куви — могущественным шаманом и лекарем. Поуп знал несколько фокусов, которые он показывал своим детям, и именно это, а не его искусство хирурга поразило Иши.

Наконец-то осуществилась мечта Поупа: его другом стал настоящий индеец. Он и Иши проводили вместе целые дни, разговаривая на своем собственном языке — смеси языка племени яна и английского. Они стреляли из луков, которые делал Иши, а также из английских луков. Иногда они брали луки из музейных коллекций, если только те не были слишком древними и хрупкими, и устраивали состязание. Они жили в счастливом мире Робина Гуда — мире, где властвует быстрый и бесшумный лук.


Несколько поодаль от круга близких друзей Иши стоял Эдвард Джиффорд, назначенный в музей помощником куратора через год после того, как там появился Иши. Джиффорд больше других сталкивался с Иши в часы работы музея; именно он заботился о нем в последние месяцы его жизни. Джиффорд женился незадолго до того, как он познакомился с Иши. Однажды он пригласил его к себе на уик-энд. Иши был первым индейцем, гостящим в их доме. Миссис Джиффорд рассказывала о своих опасениях, когда Иши впервые принимал ванну в ее доме. Судя по звукам, доносившимся из ванной комнаты, она ожидала увидеть залитый водой пол, но все было сухо, ванна чисто вымыта, полотенца висели на обычных местах.

Иши был очень застенчив и замкнут в отношениях с женщинами. Миссис Джиффорд была счастливым исключением из этого правила. Они вместе бродили по холмам, собирая дикие растения и пересаживая их в садик Джиффордов. Иши всегда вспоминал их индейские названия. Иногда они сидели на земле, следя за перепелами и другими птицами. Миссис Джиффорд прекрасно подражала голосам птиц. Ее интересовало решительно все — этим, по ее мнению, и объяснялась их дружба.

Иши был тесно связан и с младшим персоналом музея. Кое- кто из пяти или шести служащих обедал и даже ночевал в музее. Все они были по-своему интересными людьми, и постепенно между ними и Иши установились своеобразные дружественные отношения.

Иши был помощником Пойзера, который выполнял обязанности сторожа и уборщика. Работа была для Иши нетрудной и интересовала его. Обычный веник не слишком отличался в глазах Иши от травяной метелки, но масса швабр, щеточек и различных приспособлений для полировки и мытья окон вызывала у него удивление и восторг.

Уорбертон, старший препаратор, родился и прожил большую часть жизни в Англии. Человек невысокого роста, сильный и мускулистый, Уорбертон служил раньше матросом в Британском флоте, а потом решил остаться в Сан-Франциско и обзавестись семьей. Он был деятельным, аккуратным и умелым служащим. Его акцент и склад ума, безошибочно выдававшие жителя Британских островов, ничуть не изменились за многие годы его разлуки с родиной.

Левелин Лауд, помощник препаратора, упрямый и немногословный, как и все валлийцы, долгие годы прожил в штате Мэн. Это отнюдь не способствовало его разговорчивости. Их отношения с Уорбертоном были на редкость забавными: раздосадованный и сгорающий от нетерпения горожанин и корявый мужичок из Уэллса, который, казалось, вообще не слышал чьих-либо слов.

Иши внес нечто новое в жизнь каждого из них. Уорбертон поддерживал в музее порядок и чистоту, обычно царившие на палубе корабля. Иши с большим уважением относился к инструментам. Он понимал их ценность — ведь он сам мог создавать орудия. Ящик с инструментами, принадлежавший Уорбертону, был настоящим сокровищем в глазах человека, который впервые учился пилить, строгать, сверлить, работать молотком. Иши восхищался разнообразием инструментов и легкостью обращения с ними. Никогда у Уорбертона не было такого трудолюбивого, послушного и любознательного помощника. Иши мог без конца помогать Ворбинне, как он, а вслед за ним и все остальные сотрудники музея называли Уорбертона. Иши и Уорбертон не обращали внимания на языковой барьер. Они объяснялись с помощью жестов, пока словарный запас Иши не позволил сделать общение более полноценным.


От Лауда-Аскета, имя которого мягкое произношение Иши превратило в Лауди, Иши научился расчетливо и экономно вести хозяйство. Лауд был необычайно скуп и, казалось, получал удовольствие от сэкономленных центов. Он показал Иши булочную, где за полцены продавался вчерашний хлеб, и с тех пор индеец покупал хлеб только там. Лауд научил Иши покупать продукты в дешевых лавочках и готовить скудную пищу прямо в музее. Сначала Кребер пытался воспротивиться этому, но потом он понял, что влияние Лауда не причиняет индейцу никакого вреда. Напротив, благодаря Лауди Иши не нуждался больше в пансионах и ресторанчиках. Скоро Иши стал знатоком в домашнем хозяйстве. Он ничуть не возражал против черствого хлеба и приучился выбирать среди незнакомых продуктов те, которые были ему по вкусу. Аскетизм Лауда во многих отношениях был понятен индейцу яна, который еще в каньонах Милл-Крика и Дир-Крика начал постигать смысл бережливости и расчетливости.

Пожалуй, единственным человеком в музее, на которого Иши не оказал ровным счетом никакого влияния, и был Лауд. Его интересовали скорее принципы, нежели люди. Обычно он хранил молчание. В тех редких случаях, когда он открывал рот, он разражался краткой тирадой по поводу зла и несправедливости, царящих в мире. Он был очень религиозен и попал в музей в надежде узнать что-нибудь о народах Африки, куда он собирался отправиться в качестве миссионера. Он остался работать в музее, понимая, что археологические экспонаты будут оказывать меньшее сопротивление, чем чувствительные человеческие души.

Постепенно его стремление обратить язычников в истинную веру перешло в открытый протест против состоятельных и власть имущих членов общества. Но Иши не мог объясниться с Лаудом и не понимал смысла его высказываний по поводу конгрегации в Сан-Франциско. Они жили дружно и миролюбиво, наслаждаясь обществом друг друга в часы приготовления пищи.


Иши подружился и с Хуаном Долоресом. Дождливой зимней ночью 1908 года в дом Кребера постучался какой-то странный человек. Он представился Хуаном Долоресом, индейцем из племени папаго. Он узнал о Кребере от индейца навахо, служившего в антикварном магазине. Два человека сидели за старомодным столиком, покрытым тканой скатертью с кистями. Во время разговора Хуан брал в руки кисти. Кребер заметил это и спросил: «Сколько кистей вы держите в руках?» Хуан ответил совершенно серьезно, хотя вопрос показался ему забавным: «Конечно четыре. Всегда четыре». Четыре — священное число, число равновесия и красоты. Спустя двадцать с лишним лет Хуан вспомнил этот разговор с Кребером и добавил, что сам Кребер курил трубку и складывал обгоревшие спички в аккуратные кучки, по пять в каждой. «Пять — плохое число»,— сказал тогда Хуан.


Хуан Долорес

Хуана никак нельзя было назвать примитивным человеком. Разделить все, что возможно, на четыре части — это лишь небольшая часть того, чему учил его дедушка. Хуан любил свой народ, уважал и хранил его обычаи и веру. Его мать и сестра были ревностными католичками, они и дали ему столь необычное имя. Отец и братья свято чтили веру предков — индейцев папаго. Хуан сам решил для себя вопрос религии, заявив, что он ни во что не верит. В этой фразе — вся история Хуана, которая заслуживает внимания хотя бы потому, что так тесно переплетается с жизнью Иши.

Хуан с его неистребимым чувством юмора и здоровым скептицизмом, с инстинктивной тягой к духовному развитию и мудрости понимал, что он всего лишь одинокий индеец двадцатого столетия, вынужденный самостоятельно завоевывать себе место в жизни. В отношении знания языка Хуан был выше многих белых американцев, он свободно владел английским, испанским и языком индейцев папаго. От Кребера он научился фонетической записи языка папаго и с удовлетворением работал в этой области. Хуан окончил только «Хэмптон инститьют» — школу для индейцев и негров, приравниваемую к обычной технической школе. Его образование явно не обеспечивало ему сносного заработка, и он вынужден был заниматься объездом лошадей. Эта работа хорошо оплачивалась и доставляла ему настоящее удовольствие, но люди, с которыми ему приходилось сталкиваться, были грубыми, мрачными, необщительными.

После окончания Хэмптона Хуан решил поселиться в восточной части страны — здесь к индейцам относились менее предвзято, и его учителя, возможно, помогли бы ему продолжить образование. Но он скучал по своей пустынной земле, по своему народу. Кроме того, он должен был помогать семье. Хуан приехал на лето домой, да так и остался на Западе.

Если ему удавалось сэкономить немного денег, Хуан проводил несколько недель, а иногда и месяцев в музее. Под старость он прожил там несколько лет. Он получал ничтожную плату, но ему нравились работа и люди. Университет старался сделать для него все возможное, время от времени финансируя исследования по лингвистике, которые он проводил. Однажды его послали в страну папаго на целый год. Он записывал сказки, молитвы и песни своего народа, узнавая о них от стариков, которые говорили только на языке папаго и хорошо помнили мифы и обряды.

В один из своих приездов в музей Хуан познакомился с Иши. Вот как это было. В ноябре 1911 года он написал Креберу письмо, спрашивая, может ли он приехать и остановиться в музее. «Комнаты всегда в Вашем распоряжении,— ответил Кребер,— но Вам, возможно, придется их разделить с нашим индейцем». Хуан сообщил, что он читал об Иши в газетах, и добавил: «Я думаю, что мне придется убежать и спрятаться где-нибудь в горах Аризоны. Тогда вы найдете меня, расскажете обо мне президенту или еще кому-нибудь, и они заключат со мной соглашение. Я думаю, что это единственный способ устроить мою жизнь. До свидания. Ваш друг Хуан Долорес».

И все-таки Хуан приехал и пробыл в Сан-Франциско до апреля 1912 года. Он писал работы о языке папаго и одновременно давал пояснения посетителям музея.

Годом позже Хуан прислал из Невады два письма, которые он адресовал Креберу. В первом из них он писал: «Я надеюсь, что мой друг Ишн чувствует себя хорошо и за это время выучил еще несколько английских слов. Может быть, он более хороший повар, чем я, и получает удовольствие от пищи, которая, по его мнению, неплохо приготовлена». В другом письме говорится: «Я получил фотографии, которые Вы послали мне, и очень рад видеть на них моего друга Иши. Сейчас я вижу, что Иши находится в лучшем месте, чем я теперь. Я уверен, что, если с ним случится какое-нибудь несчастье, Вы позаботитесь о нем». По-видимому, Хуан писал это письмо под впечатлением несчастья, которое произошло с его братом.

Вначале отношения между Иши и Хуаном были сдержанными, но вскоре они стали вполне дружескими. Каждый считал другого настоящим индейцем, человеком, обладающим мужеством и достоинством. Хуан не мог сравниться с Иши в стрельбе из лука. Он с уважением наблюдал, как Иши изготовлял из обсидиана наконечник стрелы, пользуясь орудиями каменного века. Этого Хуан совсем не умел, он даже никогда не видел, как это делается. Иши лучше его выполнял работу, требующую точных и ловких движений рук. Руки Хуана были деформированы от тяжелого труда, суставы были расширены, пальцы утолщены. Руки же Иши не имели повреждений, они были мускулисты и крепки. Вероятно, таковы руки превосходного скульптора.

Хуан был более, чем Иши, восприимчив к языкам. Он понимал английский язык Иши, перемешанный со словами и терминами яна, так же хорошо, как и Кребер. Возможно, с его помощью Иши значительно пополнял свой словарный запас, и это происходило тогда, когда они что-либо делали вместе. Хуан знал Сан-Франциско, его рестораны, кинотеатры, парки, и у него было много друзей и знакомых — индейцев из различных племен, мексиканцев и испанцев. Он брал Иши с собой в те места, которые, по его мнению, могли доставить Иши удовольствие и посещение которых было разрешено Кребером. Конечно, хорошо, что Иши наконец заимел друга индейца, знавшего к тому же современный мир. Благодаря их дружбе этот мир становился для Иши все менее чужим и менее странным. И их отношения, их совместный труд, места, которые они посещали, люди, которых они встречали, чем-то отличались для Иши от тех людей и мест, которые он видел со своими белыми друзьями. Жаль, что Хуан пробыл в музее в этот год очень недолго.

Круг близких друзей Иши кончается Хуаном. Но у него были и просто знакомые: посетители и служители музея, персонал больницы и ее пациенты. Иши слишком мало прожил в Сан-Франциско, и его связи ограничивались людьми, которые либо жили на Парнассус Хайтс, либо регулярно посещали этот район.

Кто-нибудь из друзей всегда был рядом с Иши. Они оберегали и защищали его от огромного, многолюдного н сложного мира. И тем не менее у Иши было немало неожиданных встреч и знакомств, о которых теперь мы можем судить по отрывочным фразам в письмах и документах или же по отдельным рассказам. К сожалению, нам так и не удается полностью восстановить эти эпизоды, и мы опять пребываем в положении археолога, пытающегося воссоздать древний глиняный сосуд из множества обломков.

Пища и одежда, друзья и общение с ними, работа и интересы — все это заполняло жизнь Иши в музее. Он приспособился к новому миру ничуть не хуже любого путешественника, попавшего в незнакомые ему области земного шара.

Казалось бы, человек, еще совсем недавно не имевший почти никакой одежды, будет испытывать неудобства от бесконечных переодеваний. Но Иши быстро привык к одежде. Исключение составляла обувь. Он не соглашался надеть туфли в течение нескольких месяцев. Когда его спрашивали, не хочет ли он обуться хотя бы для прогулки, Иши отвечал: «Я вижу, что здесь каменная земля. Туфли быстро сносятся, если ходить по ней, а мои ноги никогда не сносятся». Возможно, что носить обувь его заставил Хуан Долорес, и к середине зимы он уже ходил в туфлях.

В июне 1912 года, когда Кребер на некоторое время уехал из музея, Хуан написал ему об Иши. «Я думаю, Вы слышали, что мой друг Иши был болен. В течение трех дней он не вставал с постели, и я боялся, что он уже не выздоровеет. Но вчера я увидел, что он вновь занимается изготовлением наконечника для копья. Ему не нравился материал. Что-то было слишком коротким пли слишком маленьким, по крайней мере он повторял: «Чи’кита, чи’кита!» Сегодня утром я снова увидел его за работой, и поэтому я думаю, что он чувствует себя хорошо. Потом Пойзер мыл пол, и Иши громко расхохотался, когда увидел его босые ноги и следы на полу. По-моему, Иши думал, что это очень забавно. Более того, он вспомнил о том времени, когда и сам он ходил босиком. И еще, мне кажется, он решил, что полы нужно мыть только босиком».

Сам Хуан никогда не ходил босиком, разве что в раннем детстве. Дома он носил высокие мокасины на застежке — обычную обувь жителей пустыни, а в других местах — туфли. Может быть, реакция Иши была вызвана деформированными от ношения обуви пальцами Пойзера.

Иши очень не любил надевать пиджак и пальто, зато с первого раза научился завязывать галстук, ведь он умел хорошо вязать узлы. Ему очень нравились карманы, они всегда были у него набиты всякой всячиной. Вместе с одеждой пришли предрассудки: теперь Иши ни за что не соглашался фотографироваться раздетым, хотя еще совсем недавно это было его естественным состоянием.

На Седьмой авеню между парком Голден-Гейт и Джудах-стрит был квартал маленьких магазинов, где Иши делал свои покупки, сначала с Лаудом, а потом один. Он хорошо знал всех продавцов и научился покупать не только для себя, но и для Лауди. Бакалейщик, булочник, продавец табачного магазина и сапожник знали его по имени и не прочь были поговорить с ним. Как экономная

хозяйка, он старался купить что-нибудь подешевле и обращал внимание на яркие необычные вещи. «Сколько.?» — спрашивал он. Получив ответ, говорил: «Дороговата» — и проходил дальше. Или, наоборот, останавливался и покупал что-нибудь сногсшибательное, например дешевенький свисток или калейдоскоп. Его занимало, как действуют эти предметы и из чего они сделаны. Детский интерес? Без сомнения. Но как все-таки эта малюсенькая вещичка могла издавать такой протяжный и пронзительный свист? И кто изобрел первый калейдоскоп?

Иши с удовольствием ездил на трамваях и паромах. Его излюбленным маршрутом была дорога из Сан-Франциско в университет Беркли. Троллейбус, паром и поезд за полтора часа доставляли его в университетский двор. Он шел мимо библиотеки и холлов к небольшому зданию антропологического отдела, в котором его ждал Уотермен. На обратном пути Иши садился у паромной станции на троллейбусы 6-й или 17-й, подвозившие его к самому музею. Он прекрасно знал, как выглядят эти цифры, и никогда не путал их с другими.

Парк Голден-Гейт помещался всего в трех кварталах от музея. Поуп и Иши практиковались там в стрельбе из лука. Иногда Иши ходил туда один: он бродил по извилистым тропкам, ступая бесшумно и осторожно, чтобы не спугнуть зверей и птиц. Он мог подолгу наблюдать за поведением буйволов, изучая внешний вид и повадки этих странных и удивительных животных.

Улица, на которой он делал свои покупки, парк и трамвай, проходивший мимо музея, были частями нового мира Иши. Он прекрасно знал размеры и границы этого мира и, по мнению Кребера, мог аккуратно нанести их на карту, подобно тому, как он рисовал карту своего прежнего мира.

Когда Иши возвращался домой из магазина, в его корзине были хлеб, желе, мед, чай (а потом и кофе), сахар, свежий или консервированный лосось, солонина, мясо для супа или жаркого, сардины. Он охотно покупал сыр, но не любил творог, приносил картофель, бобы, рис, сушеные, свежие или консервированные фрукты и всевозможную зелень.

В обед Иши ел рыбу или мясо в жареном, печеном или вареном виде; картошку, сваренную в мундире; кашу из риса или другой крупы; овощи. Он очень любил овощи — свежие, жареные или вареные (позднее мы узнаем, что подразумевал Иши под словом «варить»), охотно ел фрукты, причем самой лакомой его пищей были консервированные персики. Хлеб Иши ел просто так. Он не отказывался от меда и сладостей, а желе напоминало ему ягоды толокнянки. Ему нравилось мороженое и в особенности коктейль из него.

Иши считал чай лучшим напитком белого человека, потому что тот был прозрачным, как вода. По его мнению, любая жидкость, в том числе и мясной бульон, должна быть совершенно прозрачной. Кофе, темный и мутный, не считался настоящей жидкостью, но, поскольку все вокруг пили его, Иши через некоторое время и сам привык к этому напитку.

Виски, хотя оно и было прозрачным, не нравилось Иши. «Виски — это безумный огонь, который причиняет смерть»,— говорил Иши. В самом начале своей цивилизованной жизни он увидел, какое действие виски производит на других людей. Дамы из благотворительного общества, приходившие его интервьюировать, часто заговаривали о бедах, которые принесло виски индейцам. Они могли не беспокоиться. Иши только однажды попробовал виски, которое ему предложил какой-то неблагоразумный человек.

Пиво было своеобразным лекарством, его следовало принимать в небольших количествах, предварительно смешивая с сахаром и водой. Молоко предназначалось только для детей. По примеру одного из служителей Иши стал добавлять в кофе сгущенное молоко, пока не узнал, что это был всего лишь другой вид молока. С тех пор он пил только черный кофе с сахаром. Иши не ел масла, считая, что оно портит голос. Яйца, сваренные всмятку, вызывают простуду, и Иши всегда варил яйца вкрутую. Он не любил бланманже, пудинги, густые супы и подливки. Суп должен быть прозрачным, как чай, а мясо и овощи не следует портить мутным соусом. Несмотря на то что Иши так любил традиционную кашу из желудей — мучнистое и клейкое блюдо, ему явно не нравилась слишком мягкая, однородная или мучная пища, равно как и смесь различных продуктов, которые, по его мнению, следовало варить отдельно в прозрачном бульоне или воде.

Ему нравились плиты на кухне белого человека. На них можно было жарить и варить, так же как в земляной печи яхов или на костре. Но все-таки они портили пищу. Иши говорил так: «Белый человек кладет хорошую пищу в горшок с кипящей водой, оставляет ее там надолго, пища варится слишком сильно, слишком долго. Мясо испорчено. Овощи испорчены. Нужно готовить так, как готовят кашу из желудей. Налить в корзину холодной воды, положить туда горячие камни, чтобы появились пузырьки. Добавить желудевой муки. Она варится, пух-пух и уже готова. Также нужно варить оленя. И кролика. Варить пух-пух, но не очень долго. Мясо твердое, похлебка прозрачная, овощи не мягкие и не распадаются на куски».

Среди множества хитроумных приспособлений и изобретений цивилизации одни нравились Иши и приводили его в восторг, другие оставляли его равнодушным или даже раздражали его.

Иши привык к тому, что люди его племени строили зимние дома, защищавшие их от дождя и холода, легкие летние дома и дома-хранилища. Ему нравилось удобное жилище цивилизованного человека. Оно защищало от холода и жары, в нем было достаточно места для хранения пищи, одежды и инструментов. Иши полюбил вещи белого человека: стулья и кровати, столы и комоды, полотенца и одеяла. Водопровод и туалет, так же как электричество и газовые плиты, относились к разряду не просто хороших, но «очень-очень умных» вещей. Телефон был забавным, но куда менее интересным и интригующим, чем свистулька или калейдоскоп. Но самым восхитительным даром цивилизации были спички, они стояли на первом месте, оставляя позади газ и электричество.

Кто-то подарил Иши часы. Он носил их и регулярно заводил, но никогда не проверял по ним время. Иши и без них всегда мог сказать, который час, безошибочно определяя полдень и другое время суток по своей собственной системе. Он следил за положением солнца и немного понимал, как узнавать время по часам, которые висели в музее. Его собственные карманные часы с цепочкой и брелоком были предметом гордости и роскоши, но отнюдь не полезной вещью.

Автомобили интересовали Иши гораздо меньше, чем трамваи. Он мог часами следить за трамваями: они бежали по рельсам, так же как и демон-поезд, а их звонки были громче автомобильных рожков. Пневматические тормоза с удовлетворенным «пу-уф» выпускали клубы песка и пыли.

В 1911 году перелет Гарри Фаулера через континент был сенсационным и волнующим событием. Множество людей собрались в парке, чтобы увидеть первые минуты полета. Среди них были Уотермен и Иши. Иши был настроен весьма скептически и несколько оживился лишь тогда, когда завращались лопасти пропеллера и машина, взревев, тронулась с места. Но вот наконец самолет поднялся и начал кружиться над толпой. Иши небрежно кивнул головой в его направлении: «Салту?» — «Там белый человек?» И забавно поднял брови, подражая цивилизованному человеку. Ведь здание нельзя даже сравнить с горой, а аэроплан выглядит в воздухе куда хуже, чем орел или ястреб. Птицы в небе летают так высоко, что вы едва можете уследить за ними; звери бегают по земле гораздо быстрее человека. Рыбы живут в реках и морях, и когда лосось идет вверх по реке, то ни одна лодка не угонится за ним. Белый человек не должен подражать животным, он доказал свою мудрость, пустив демона по металлическим рельсам.

Даже в доме было что-то движущееся по рельсам, например шторы. Когда Иши впервые увидел, как Уотермен поднял штору, он долго не мог понять, куда она девалась. Найдя ее и узнав, что он может сам управлять ею, Иши пришел в восторг. С тех пор штора оставалась для него одной из самых удивительных и непонятных вещей в жизни.

Банки, деньги, заработная плата и сбережения — все это вполне устраивало Иши. Он с нетерпением ждал того дня, когда сможет купить лошадь и фургон. Эти две вещи в его представлении были главными жизненными благами.

Из инструментов ему нравились молоток, пила, топор и нож; Иши быстро научился правильно обращаться с ними. Зато он почти никогда не пользовался уровнем или линейкой, привычно измеряя все расстояния с помощью таких мер, как ширина ладони или длина от кончиков пальцев до локтя. Благодаря своей охотничьей практике он довольно точно оценивал небольшие расстояния и высоту — когда-то это было нужно ему, чтобы поймать или застрелить свою добычу. Большие расстояния измерялись уже не шагами, а теми промежутками времени, которые нужно было затратить, чтобы добраться до места. Иногда расстояние определялось и в несколько «снов», или дней. Рубанок, скобель или стамеску Иши употреблял очень редко, зато он быстро приспособился к небольшим тискам и часто использовал их во время работы. Клей он считал одним из самых важных изобретений белого человека и ставил его наравне со спичками. У него всегда был под руками горшочек с клеем; с его помощью он прикреплял оперенье к стрелам, изготовлял тетиву из сухожилий и прикреплял ее к луку.

Его забавляли дверные ручки, булавки и пишущие машинки. Конечно, он радовался им, не осознавая их назначения или полезной роли. Так же поступаем и мы, когда используем старые китайские утюги в качестве пепельниц и получаем от них удовольствие, не задумываясь об их первоначальном назначении.

В привязанностях Иши была некоторая закономерность. Ничто не могло сравниться с первым чудом, которое он увидел. Седьмое чудо уже не было столь удивительным. Поезд, как-то связывавший его с прежним миром, так и остался одним из непостижимых изобретений цивилизации. В остальном ему нравилось то, что было до некоторой степени известно ему: плотник, строящий дом; краснодеревщик, чинящий стул; инструмент или игрушка, которые можно подержать в руках и оценить опытным глазом ремесленника.

Жизнь Иши текла по определенному руслу, но не была скучной или однообразной, насколько об этом можно судить по отрывкам из документов и воспоминаний.

Среди них письма Фанни. Некто, оставшийся неизвестным Иши и музею, может быть кто-то из студентов-медиков, используя имя Иши, поместил объявление в разделе любовной хроники газеты города Сент-Луис. Так или иначе, по 6 ноября 1911 года Иши получил следующее письмо: «Просматривая объявления в газете, я узнала, что абориген Иши ищет жену, и решила ответить. Если хотите, можно обменяться фотографиями. Пришлите мне свое фото ближайшей почтой». Подпись — мисс Фанни. На это письмо, по- видимому, был послан ответ, потому что через десять дней последовало новое письмо. «Мистер Иши, дорогой сэр. Посылаю Вам фото, которые Вы просили в Вашем письме. Они не очень хороши, но я надеюсь, что Вы будете довольны ими. Поскольку Вы хотите узнать о моем положении, сообщаю, что я вдова. Я работаю и после смерти матери получу небольшое наследство. Если Вы хотите узнать обо мне поподробней, пожалуйста, позвоните. Остаюсь верной Вам, мисс Фанни».

Последнее, что нам известно в связи с мисс Фанни,— это телеграмма, которая казалась ответом на телеграмму, присланную из музея. Она пришла из Сент-Луиса, штат Миссури, и гласила следующее: «Не можете ли Вы сообщить телеграммой текст писем женщины из Сент-Луиса к Иши и все, что Вы о ней знаете. Расходы будут оплачены. Мы с удовольствием поможем Вам разобраться в этом деле».

Письма с просьбами прислать фотографию Иши приходят в музей и по сей день. Пишут из столь удаленных друг от друга мест, как Лоуп Пайн (Калифорния) и Бирмингем (Англия).

Большой популярностью пользовалась лекция Кребера «Иши, последний из племени яна». Ее часто просили прочитать в школах и других учреждениях. Обычно в конце письма с такой просьбой содержался скромный постскриптум, выражавший надежду, что сам мистер Иши будет присутствовать на встрече. Академия наук Сан-Франциско, объявляя о такой лекции, добавила, что «Иши сам представит себя публике».

Множество приглашений, адресованных Креберу и Иши, распадались на три категории: праздники, собрания в клубе и частные вечера. Одно из приглашений на праздник свидетельствовало о том, что миф об Иши достиг его родной страны. В Чико, в долине реки Сакраменто, состоялся праздник «Фиеста Арбореа», на который в качестве почетных гостей были приглашены Иши и Кребер. Гостиница н дорожные расходы оплачивались комитетом. В письме предусмотрительно сообщалось, что, поскольку плетеные изделия и орудия индейцев яна будут представлены на выставках, Иши не должен изготовлять их, а приглашается исключительно как гость.

В качестве типичного примера приглашения посетить клуб можно привести письмо из клуба «Сьерра». Вот отрывок из него: «Члены клуба собираются совершить прогулку но лесу протяженностью в семь миль. Вы доставите всем большое удовольствие, присоединившись к группе вместе с мистером Иши. Встреча с ним надолго останется в памяти членов клуба». Что касается остальных предложений, то число их было огромным, начиная с частных приглашений на обед и кончая гравированными карточками с приглашением на прием к консулу.

Иши довольно усиленно занимался древними ремеслами своего племени. Об этом красноречиво говорили письма сотрудников музея, которые обращались к различным людям с просьбой прислать из горной страны тот или иной материал: желуди, каштановые ветви для добывания огня, побеги орешника для стрел, иву и ольху для сооружения и починки летнего жилища. Иши собирался построить и зимний, земляной дом, но так и не сумел этого сделать. Он знал, какой именно материал ему нужен. Однажды вместо каштана ему прислали красильный дуб. Отправителю написали из музея: «Иши говорит, чтобы больше не посылали красильный дуб. Он ни на что не годится». Как-то Кребер был в Квинси и послал оттуда немного чубушника и несколько различных, по его мнению, сортов сосны. Джиффорд писал ему: «Иши говорит, что чубушник, цветущий белыми цветами, не годится для стрел, а сосновые иголки, которые вы ему прислали, принадлежат к одному виду». Иши был очень доволен этой посылкой, несмотря на то, что он выражал некоторые сомнения по поводу качества иголок.

Некоторые слышали, как Иши говорил на языке яна, и кое-кому удалось запомнить несколько слов и даже найти сходство с другими языками. То, что это было лишь случайным совпадением, не смущало их. Вот одно из таких писем:

«Одно время я работала экономкой в доме японских женщин. Там я выучила алфавит и могла кое-как разговаривать с женщинами. Поэтому я очень интересуюсь аборигенами континента. Я верю в наследственность и окружающую среду. Поэтому я думаю, что японцы и индейцы — это одно и то же. Много общих слов и т. д. Я привожу эти слова, чтобы вы, располагая знаниями и способностями, разобрались в этом. Привожу японские слова и их значения:

Изехи — камень. Яна — запруда или корзина для рыбы. Ноги, или ножи,— человек, имеющий отношение к сельскому хозяйству. О-ха-йо — доброе утро. Юба — блюдо, приготовленное из бобов. Оро-оро — здесь и там, понемногу. Хобо — везде, повсюду.

Мой отец помогал устанавливать флаг в Саут-Бьютте 4 июля 1861 года. Я сама дочь аборигена (подпись)».

Люди хотели знать об Иши все. Некоторые из них пересказывали его историю провинциальным газетам с добавлением странных комментариев своего собственного изобретения в таком, например, виде: «Он (Иши) очень добрый и довольно неплохо соображает, хотя сам он абсолютно невежественный».

Во многих письмах выражалась искренняя признательность и любовь к Иши, забота о его благополучии: «Мне трудно выразить, с каким удовольствием я смотрю на этот наконечник (сделанный Иши). Я не могу объяснить, как он мне дорог. Меня интересует решительно все, что относится к Иши, и много раз я благословлял Вас за доброту и заботу, которой Вы окружили его».

Нередко Иши задавали вопрос, хочет ли он вернуться на свою родину. В ответ на это в музей приходили письма, протестующие против этой возможности. Приводимое здесь письмо показывает, что люди, с уважением относясь к Иши и музею, высказывали протест совершенно серьезно:

«Профессор Кребер, дорогой сэр. В прошлую субботу во время посещения Вашего музея я слышал, как Вы спросили индейца, хочет ли он вернуться домой. Но не будет ли свобода столь же жестокой, как и вся жизнь этого бедняги за последние сорок лет? И разве город не в состоянии прокормить одинокого индейца? Кроме того, он должен чувствовать себя как дома среди превосходной коллекции древностей, которые собраны в музее. Как мне кажется, добрая половина людей не имеет о музее никакого представления, иначе они обязательно посетили бы его (подпись)».

В представлении некоторых людей Иши был неиспорченным дикарем Руссо. Один из них писал: «Человек с такой детской душой заслуживает иного, чем мы с Вами, обращения». Другие боялись, как бы у него не появилась какая-нибудь порочная наклонность, например страсть к алкоголю, и заботились о спасении его души. Поведение Иши могло успокоить их. Несмотря на то что он никогда не говорил: «Виски делает меня больным», он выражал это с помощью пантомимы и жестов, изображая на лице гримасу крайнего отвращения. Ошибиться было невозможно — лишь очень немногие явления вызывали такую реакцию, среди них алкоголь и усы подростка. Что касается души, то на вопрос какой-то дамы «Берите ли вы в бога?», Иши ответил: «Факт». Его запас английских слов пополнялся с помощью мальчишек, которые вертелись вокруг него и наблюдали за его работой, счастливые тем, что могут поговорить с настоящим индейцем.

Казалось, история Иши находила отклик в сердцах всех людей. Однако за то время, что он прожил в музее, пи один из художников не заинтересовался им. Какая-то женщина просила разрешения сделать медальон с его портретом, но, кажется, из этого ничего не вышло. Единственный бюст Иши, отлитый в гипсе Ф. Фролихом, хранится сейчас в музее Окленда, штат Калифорния. Иши фотографировался настолько часто, что стал знатоком в вопросах освещения, позы и экспозиции, и тем не менее, судя по документам, фотограф-профессионал пли художник-портретист никогда не просили Иши позировать им. Его фотографии поступали в продажу или хранились в семейных альбомах вместе с портретами родственников и другими памятными снимками.

Не стал Иши и героем литературного произведения. В одном письме человек, живший в Стерлинг-Сити, просил его перевести на язык яна следующие выражения: «Я знаю», «Иди», «Прийди и посмотри», «Нет денег». По его словам, это было нужно ему для рассказа, в котором Иши выручает попавшего в беду пионера области. Слова из языка яна были посланы, но судьба рассказа осталась неизвестной. Стерлинг-Сити расположен в верхнем течении реки Сакраменто, сравнительно недалеко от страны яна. Как мы видим, через шесть месяцев после отъезда Иши легенда о нем получила значительное распространение.

Наверное, единственным человеком, смотревшим на Иши глазами художника, был Поуп. Он изучал красоту его лица и движений во время стрельбы из лука или метания копья. Как врач и как художник, он восторгался кистью и стопой Иши, считая их форму идеальной для человека. Он сделал слепки стопы и сфотографировал крупным планом руки индейца. Последней работой Поупа была посмертная маска Иши.

Больница, или дом Поупа, находилась рядом с музеем. Иши знал там многих еще до своего знакомства с Поупом. Он часто заходил туда, и, если он был нужен, а его не могли найти в музее, первым делом заглядывали в больницу.


Иши часто бывал и на кухне. Он любил смотреть, как варится пища в огромных горшках, котлах и кастрюлях. Иногда он обедал там, находя эту пищу вполне приличной. Разумеется, он старался избегать тех вязких, клейких и мутных блюд, которые будто нарочно преобладали на этой кухне. Или же Иши сидел возле сестры-диетолога, наблюдая, как она составляла индивидуальные рационы. Кроме того, в больнице была прачечная. Простыни и наволочки вращались в машине вместе с волнами пены, попадали в машину для отжимания и выходили совершенно плоскими из-под катка. Смотреть на все это было одно удовольствие, но еще интересней самому запускать белье в машину. Правда, когда Шеп однажды увидел, как Иши работает на катке, он разволновался и сказал «Нет». В самом деле, для человека, который не мог обращаться даже с утюгом, не говоря уже о какой-то машине, это было рискованным занятием.

Однако Иши был знаком не только с поварами, прачками и диетологами. Его знали почти все санитары, сестры, студенты и доктора. Если у кого-нибудь из них выдавалась свободная минутка, они охотно проводили ее с Иши за чашкой кофе. Иши молчал, когда они были серьезно настроены, или пел песни, если его просили об этом. Иногда они разговаривали друг с другом на смешанном языке жестов, английского и индейского. Его новые друзья не так быстро овладевали языком, как Уотемени и Шеп. Часто они понимали смысл слова, но не могли точно произнести его. Тогда Ишп, чтобы не затруднять своих приятелей, старался переделать слово на их лад. Таким образом, они вели разговор на искаженном языке яхов.

Сам Иши не был куви, но он знал кое-какие обычаи яна в области медицины и живо интересовался всем, что было связано с болезнью, ее причинами и лечением. Ему была известна только одна хирургическая операция — нанесение насечек на руках и ногах с помощью острого ножа из обсидиана. Это делалось для того, чтобы придать рукам и ногам охотника силу.

Дырка в носовой перегородке служила местом для костяных украшений. Когда у Иши был насморк, он вставлял в дырку веточку лаврового дерева или можжевельника, которая служила своеобразным ингалятором.

Индейцы никогда не позволяли собаке лизать лицо и руки ребенка и вообще старались следить, чтобы они не играли вместе — собака может передать ребенку паралич. (В 1920 году, комментируя медицинские воззрения Иши, доктор Поуп отмечал, что, по наблюдениям доктора Джибсона из форта Джибсон на Аляске, случаи полиомиелита среди индейцев танана совпадали с заболеваниями собак).

Для лечения укуса гремучей змеи надо было приложить или даже привязать к месту укуса жабу или лягушку. Доктор Поуп пишет в том же 1920 году: «Это может быть интересно в свете исследований мадам Файзаликс из института Пастера. Она продемонстрировала противоядные свойства саламандрина — экстракта, полученного из кожи саламандры, и естественную невосприимчивость саламандр к змеиному яду. Махт и Эйбл получили сходный сильный алкалоид из жабы Bufo nigra, обладающий некоторыми свойствами стрихнина и адреналина. Южноамериканские аборигены использовали его для отравления стрел. Эксперименты, которые я провел с саламандрином, показывают, что он имеет ряд выраженных защитных и лечебных свойств, проявляющихся в процессе иммунизации и лечения подопытных морских свинок после укуса гремучей змеи. Тем не менее это вещество — само но себе достаточно опасный п сильный яд — едва ли найдет практическое применение».

Иши считал, что спать при луне вредно. Каждый раз, когда ему приходилось ночевать на улице, он завертывался с головой в одеяло. Сложные представления, связанные с луной, были широко распространены среди индейских племен. Индейцы юрок, жившие довольно далеко от страны яна на реке Кламат, считали зимние луны символом рожденных вне брака детей, а летние луны, в противоположность всей нашей романтической поэзии,— символом семейной жизни и благополучия.

Иши знал много медицинских растений, их названия, способ применения, места, где они росли, и сезон их сбора, но он не верил в них. Пусть женщины занимаются травами и припарками, говорил Иши.

Для того чтобы вылечить человека, нужно нечто большее, чем бабушкины сказки и лекарства, нужен лекарь, умелый и знающий искусство врачевания. Серьезные болезни происходят оттого, что в некоторые части тела таинственно проникают боли, иными словами, зло, смертоносная сила. Преодолеть его может только магия, более могущественная, чем само зло. Не всякий знает эту магию и умеет ее применять. Настоящий лекарь, прежде чем он сможет изгнать-боль, соблюдает периоды поста и молитвы, часто заканчивающиеся трансом и озарением, посвящает себя изучению длительных и сложных обрядов и ритуалов. Помимо этих специальных знаний у него должен быть особый дар и наклонности к врачеванию. Если ему удается вылечивать больных, он будет вознагражден и окружен почетом. Но настоящий лекарь всегда должен оставаться неподкупным. Магия делает его всемогущим, однако он не может изменить своему долгу и убить человека, вместо того чтобы вылечить его.

Над телом больного пациента доктор может раздувать дым и золу, направляя ее в соответствии с заведенным порядком: на восток, запад, юг и север. Он высасывает боль, которая превращается в кусочки обсидиана, шипы или колючки, а иногда даже в жало пчелы. Врач удаляет боль или прогоняет ее прочь, если она, угрожающе жужжа, летает вокруг больного. Когда наконец ему удается обнаружить боль, он кладет ее в специальный сосуд, сделанный из куска птичьей трахеи или большой артерии, и заливает концы смолой. Теперь боль лишена силы и не может никому причинить вреда.

Многие пациенты в больнице слышали об Иши. Некоторые иногда встречали его в музее. Им было приятно, когда тихий и любезный индеец заглядывал к ним. Поуп всячески поощрял эти визиты, и вскоре Иши стал почти регулярно наведываться в больничные палаты, чаще всего женского отделения. Он оставался там очень недолго. Со сложенными на животе руками он переходил от кровати к кровати, напоминая всем своим видом лечащего врача. Иши задерживался на несколько секунд возле каждой кровати. Если больная спала или была настолько слаба, что не могла ему ответить, он сосредоточенно смотрел ей в лицо и не произносил ни слова. Если же она реагировала на его приход, он улыбался, говорил несколько слов на языке яхов и, уходя, помахивал ей рукой.

Иши быстро заметил, что в больнице лежит гораздо больше мужчин, чем женщин, и не раз повторял, что, по его мнению, должно быть наоборот. Возможно, он имел в виду соотношение полов среди людей пожилого возраста и большую продолжительность жизни женщин— явление, характерное для нашего времени. Но Иши говорил не об этом, а о людях, лежащих в постелях. В любой деревне яна число женщин, находящихся в постелях, всегда превышало число мужчин. Каждый месяц женщина уходила в отдельный дом и проводила в постели шесть дней — такова была по крайней мере ритуальная продолжительность этого периода. В течение всего периода, пока луна прибывает и бледнеет, женщина, перенесшая роды, должна была оставаться в постели. Только после этого она считалась выздоровевшей. В жизни, где слабые умирали еще в детском возрасте, женщины, по-видимому, чаще мужчин страдали от различных болезней, обычно связанных с их полом. Мужчины яна нуждались в лечении лишь тогда, когда получали травму или ранение во время охоты или военных вылазок.

Иши был совершенно уверен в том, что он знает причину болезней цивилизованного мужчины. По его мнению, мужчины проводили слишком много времени в автомобилях, конторах и в своих собственных домах. Это сидение взаперти противоречило самой природе мужчины и было особенно опасно из-за постоянного присутствия женщины в доме. Иши казалось, что белый человек стал жертвой вездесущего злого духа, лекаря Койота. Это произошло, должно быть, потому, что белый человек, беспечный и неосторожный, не смог даже защитить себя от пагубного воздействия сейк махале — женщины во время лунного периода. Малейшее прикосновение и даже простое присутствие женщины в семейном доме в течение этих нескольких дней губительно для любого мужчины. Женщина должна жить в отдельном доме. Любая кровь — это признак зла, но кровь женщины обладает смертоносной силой *.

__________
*В первобытном обществе существовало суеверие, согласно которому менструальная кровь женщины обладает вредоносным и даже смертоносным воздействием на людей, и прежде всего на мужчин. Считалось, что во время месячных женщина могла причинить вред окружающим — принести болезнь близким, гибель воину в бою, могла вызвать засуху и т. п. Отсюда возник обычай ритуальной изоляции женщин на период месячных, запрет всяких контактов с нею. Женщина помещалась в особую хижину, после чего должна была пройти через специальные очистительные обряды. Только тогда она могла вернуться к нормальной жизни.

Однажды Иши, как обычно, пришел в госпиталь. Не встретив никого из знакомых, он случайно забрел в часть здания, которую раньше не видел. Иши спустился по длинному коридору, открыл дверь и очутился в секционной. Там никого не было. Несколько трупов, вскрытые и анатомированные во время занятий, лежали на мраморных плитах. Это было возмутительно и ужасно. Каждый индеец знал, что нельзя держать поблизости тело мертвеца. Оно разлагается и оскверняет все вокруг, оно опасно. После смерти к телу нужно притрагиваться как можно меньше. Те, кто одевает и подготавливает его, должны пройти обряд очищения, прежде чем вернутся в свой дом. Яхи, как и другие индейцы, практикующие обряд сожжения, старались не допускать, чтобы умерший долго лежал в доме — это считалось губительным не только для живых, но и для мертвых. Огонь погребального костра, быстро разрушающий и пожирающий бренное тело человека, освобождает его нетленную душу, чтобы она могла начать путешествие в Страну Мертвых.

Иши знал, что в его новом доме хранились мумии египтян и перуанцев, черепа и кости очень многих индейцев. Ему это не нравилось, но он старался никогда не заходить в залы, где были человеческие останки. Кроме того, его утешала мысль, что эти кости в отличие от трупов секционной комнаты были когда-то погребены в соответствии с обрядом, и их души могли свободно проследовать в свой настоящий дом. Иши подозревал, что в музее действовала какая-то магия, потому что все скелеты были аккуратно разложены и отсортированы, а служители и другие люди, имевшие к ним доступ, оставались совершенно здоровыми.

Поуп постарался вычеркнуть ужас секционной из памяти Иши, показав ему удивительное исцеление живого человеческого тела. Он повел его в операционную и дал ему подержать и рассмотреть хирургические принадлежности белого человека: сложно изогнутые ножи, маленькие ножницы, хрупкие тоненькие пилки и иглы, разные по величине и по назначению. Он посоветовал Иши встать за стеклянной дверью операционной и наблюдать за действиями хирургов. Потом на Иши надели белый халат и маску и ввели в операционную. Отсюда, с места посетителя, он мог видеть все, что происходило в комнате.

Иши внимательно следил за операцией и задавал весьма разумные вопросы. Его опыт в разделывании и потрошении туш оленей, медведей и мелкой дичи дал ему некоторое знание внутреннего строения тела человека. Процесс хирургического вмешательства совершенно не волновал его, зато справиться с моральной стороной вопроса было куда сложнее: может ли человек, даже если он доктор, разрезать тело другого человека и удалить из него отдельные части. Анестезия беспокоила его даже больше, чем сама операция. Вызвать сон — это значит заставить душу покинуть тело. С таким серьезным делом нельзя обращаться слишком просто. Анестезиолог был для Иши более значительной фигурой, чем хирург: он не только позволял душе на время покинуть тело, но и возвращал ее обратно, прежде чем тело погибло бы от потери души. Этот человек должен быть умелым и хорошим, способным избежать соблазнов вредного колдовства.

С тех пор Иши видел много операций. Некоторые казались ему ненужными, например удаление миндалин. Чтобы вылечить эту болезнь, говорил он, нужно втереть мед в наружную поверхность шеи и горла, а потом с помощью полого стержня тростника осторожно вдунуть в горло золу. Операции по поводу других болезней, ранее ему не известных, принимались более благосклонно. Иши видел однажды, как Поуп удалил больную почку. Эта операция, в особенности методы остановки кровотечения, произвела на него огромное впечатление. Он никак не мог поверить в ее успех и справлялся о здоровье пациента до тех пор, пока тот не выписался из больницы. С этого дня Иши признал, что Поуп был прирожденным куви и мог бы стать великим лекарем племени яна, если бы, конечно, он соблюдал пост и строгие запреты и обладал могущественным провидением.


Предыдущая страница:
Глава седьмая. НОВЫЙ МИР ИШИ

Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера