Перуница

» » Русский язык и я

Языкознание » 

Русский язык и я

Русский язык и я

«Истина рождается в споре». Эту мысль завещали нам древние. «О вкусах не спорят» — так гласит народная мудрость. А как же с языком? Есть ли, как говорится, смысл спорить о словах, о языковых вкусах, о качестве нашей речи?

Мы уже знаем, что в языке беспрерывно протекают объективные, во многом не зависящие от нашей воли и подчас даже не осознаваемые процессы, ведущие постепенно к изменению его состояния и становлению новых литературных норм. Не только отдельный человек, но и общество в целом пока практически не в силах противодействовать глубинным и, как правило, благотворным языковым преобразованиям. В этом смысле языковедов можно сравнить с учеными-сейсмологами, которые познают природу землетрясений, отчасти научились предсказывать место и время, но, увы, не располагают возможностями предотвратить их. Однако, в отличие от подобных природных явлений, в языковой практике присутствует элемент общественной оценки, позволяющий все-таки влиять если не на само развитие внутренней системы языка, то на его проявление — конкретные формы современной речи.

О языке, точнее, о словах, о качестве нашей речи спорят многие, спорят давно, упорно и даже ожесточенно. Как заметил К. Чуковский, дебаты и прения о красоте и богатстве, о порче и обеднении речи происходят сейчас «в обстановке раскаленных страстей».

И действительно, язык — это благодатная арена для словесных поединков. Ведь слово — беззащитно, оно не может постоять само за себя. А наша речь (если не считать орфографических ошибок и употребления бранных слов) практически не наказуема. Никого, кроме дикторов радио и телевидения, не подвергают взысканиям за речевые погрешности. Да и кто судья здесь?!.. Может быть, поэтому почти каждый считает себя вправе высказывать свое личное мнение о том или ином слове, выражении, причем высказывать это мнение в самой безапелляционной и темпераментной форме. Именно здесь мы нередко сталкиваемся с противоположными, взаимоисключающими и в то же время по-своему аргументированными суждениями.

Возьмем, к примеру, фактор престижности в наименованиях профессий. Это явление сейчас, в эпоху научно-технического прогресса, роста культуры и благосостояния нашего общества, стало весьма злободневным. Кочегар не хочет именоваться кочегаром, он стал оператором котельной. В ПТУ пекарь считается непрестижной профессией, на кондитера же объявляется конкурс. Журналисты свободно используют слово сенаж и все реже пишут о навозе, заменяя его на органику или местные удобрения. Впрочем, можно услышать и гневные протесты: «Почему зеленую траву, утрамбованную в траншеи, называют сенажом?! Это же не сено, а трава. Предлагаю именовать эту зелень травяжом

Девушки решительно не желают идти замуж за болванщика или трепальщика. «Стыдно, — говорят они, — сказать родным и подругам, что у меня муж — болванщик».

Кстати, в новом «Едином тарифно-квалификационном справочнике работ и профессий» эти наименования уже заменены: вместо болванщик введено изготовитель формовщик.

С наименованием профессий связано немало грустных историй. Об одной из них рассказывается в журнале «Человек и закон» (1974, № 5): «В отдел кадров крупного завода пришла группа молодых людей наниматься разнорабочими, сторожами, вахтерами, пожарниками. Условия их вполне устраивали, но была у них просьба — не заносить в трудовые книжки наименования сторожа, вахтеры, пожарники, подсобные рабочие (живем, мол, в век технического прогресса, а названия профессий уж очень архаические). Кадровики развели руками — ничего не можем сделать. Так и ушли молодые люди (их было 15 человек) из отдела кадров, не оформившись на работу».

А теперь подумаем, как лучше назвать того, кто занят машинным доением коров? Дояркой, а если это мужчина — дояром или оператором машинного доения?

На этот счет есть разные мнения. Писатель В. Субботин протестует против нового наименования. В «Литературной газете» от 19 сентября 1979 г. он пишет: «Я вот был на Украине, на одной животноводческой ферме, и услышал тут, на ферме, удивившее меня, показавшееся мне во всей этой обстановке чуждым слово «оператор». Откуда оно здесь? Я даже на минуту тут, стоя рядом с коровой, забыл, что точно так же называют человека, снимающего фильм. Я даже решил, что того называют как-то по-другому. Но оказалось, что и тот тоже оператор, кинооператор. Тут же, возле коров, на этой ферме — это просто дояр, вернее, даже доярка, потому что речь шла о женщине. Все тот же дояр или доярка, пусть даже и пользуется она доильным аппаратом. Теперь кто-то решил, что называть специалиста, хозяина доильной установки, по-старому слишком просто и перекрестил доярку в оператора».

А вот что пишет по этому же поводу в «Ленинградской правде» от 7 февраля 1982 г. в статье «Мужская профессия» журналист Б. Вахромеев: «В целом среди операторов машинного доения доля мужского труда начинает расти, и трудно представить обстоятельства, которые остановили бы этот процесс... Если иметь в виду престижность профессии, то даже ее название немаловажно... «Учиться на дояра» — такая формулировка не вызовет энтузиазма у подростков. Но «дояром» и не назовешь работника, который не только приводит в действие вакуум-аппараты, но и ремонтирует, налаживает оборудование. Он становится, по существу, животноводом широкого профиля. Его труд сближается по характеру с трудом городского рабочего».

Вот и гадайте, кто победит: дояр или оператор машинного доения? Первое короче, экономичнее, за ним языковая традиция, второе более соответствует и современной технологии, и современным языковым вкусам.

Языковой вкус... А что понимать под этим? Существуют ли в науке о языке такие объективные критерии, такие постулаты, в соответствии с которыми мы могли бы определить, как в детском стишке Маяковского, «что такое хорошо и что такое плохо»? Попробуем не спеша разобраться в этом.

Известно, что одним из основных признаков литературного языка является наличие норм (правил) словоупотребления, ударения, произношения и т. д., соблюдение которых носит общеобязательный характер независимо от социальной, профессиональной или территориальной принадлежности носителей данного языка. Как наличие законов, норм поведения человека регламентирует общественную жизнь и является ее высшим арбитром, так и языковые нормы, представленные в словарях и грамматиках, служат высшим судьей в сложных и спорных случаях нашей речевой практики.

Речь человека — это лакмусовая бумажка его образовательного уровня, общей культуры. Представьте себе, скажем, что было бы если в Институт языкознания АН СССР пришел бы гражданин поступать на работу и сказал бы: «Я работал прежде доцентом в вузе». Уже одна эта речевая ошибка (доцент вместо правильного доцент) поставила бы под сомнение его профессиональную пригодность.

К сожалению, в современной речи еще довольно часто встречаются отклонения от норм литературного языка. Говорят: «агент, арест, диспансер, заголовок, квартал, километр, каучук, магазин, соболезнование, ходатайство» и т. п., хотя норма предписывает иное ударение: агент, арест, диспансер, заголовок, квартал (причем во всех значениях: и в территориальном — новый квартал города, и во временном — отчет за первый квартал), километр, каучук, магазин, соболезнование, ходатайство и т. п.

Нормой литературного языка обычно называют правило, отражающее закономерности развития языка, подтверждаемое словоупотреблением авторитетных писателей и одобряемое обществом. Заметьте: одобряемое о б щ е с т в о м, т. е. коллективом, большинством носителей литературного языка.

Таким образом, в понятие «норма» входит признак социальной оценки речевого факта, здесь играет роль общественный вкус, а не индивидуальные языковые склонности. Ведь интуиция и субъективное ощущение — весьма ненадежные советчики в этом вопросе, как, впрочем, и во многих других жизненных ситуациях.

История знает множество примеров незаслуженных обвинений по адресу отдельных слов. И хотя под воздействие «лексической идиосинкразии» (так называют повышенную чувствительность к каким-либо раздражителям, в данном случае — к отдельным словам) попадали нередко известные писатели и общественные деятели, их личное, субъективное отношение к слову не оказало практически никакого влияния на развитие русского литературного языка. Например, поэт и драматург XVIII в. А. П. Сумароков считал непристойными слова предмет, обнародовать, преследовать. Друг Пушкина поэт П. А. Вяземский порицал в качестве «площадных выражений» слова бездарность и талантливый. Л. Толстой не любил слова зря, считал его бессмысленным и избегал в своих сочинениях. Чехов не рекомендовал увлекаться модным словом идеал, усматривая в нем нечто, как он выражался, мармеладное. Известный юрист начала XX в. П. С. Пороховщиков (псевдоним — П. Сергеич) в книге «Искусство речи на суде» отвергал заимствованные слова интеллигент и травма.

А сколько таких не оправдавших себя протестов против употребления отдельных слов можно услышать в наше время! И причем из уст авторитетных и почитаемых писателей. «По воле хозяйственников, — с сожалением пишет К. Г. Паустовский, — не знающих и не любящих свой родной язык, тяжеловесное слово «ассортимент» совершенно вытеснило простые русские слова «подбор» или «выбор». Да, действительно, вытеснило, правда только в сфере торговли, и это в общем-то естественно, так как слово ассортимент, подобно докеру и дизайнеру, имеет «смысловую надбавку» и профессиональную приуроченность, чего нет у слова «выбор».

К. Федин решительно осуждал слово киоскёр. А чем заменить его? Продавец газет — не совсем точно. Киоскёр продает газеты и журналы именно в киоске. И хотя это слово по своему фонетическому облику и воспринимается как чуждое, оно уже заняло место в словарях современного русского литературного языка. Много раз объявлялся «крестовый поход» против областного и якобы грубого слова учеба. Во всех случаях его предлагали заменять более книжным и «благородным» словом учение. Однако и эти попытки не увенчались успехом; слово учеба прочно вошло в словарный состав русского языка. В словарях современного литературного языка это слово помещается уже без стилистических ограничений. Мы говорим: годы школьной учебы, послать на учебу, партийная учеба и т. п.

Писателю В. Субботину не полюбилось слово захоронить. «Откуда оно взялось? — риторически спрашивает он. — Всегда было — похоронить, похороненный, и было в этом слове и поклонение, и упокоение... Захоронить — это спрятать, зарыть». Писатель в чем-то, вероятно, прав, глагол захоронить несет в себе чуждый оттенок официального языка. Однако существительное (ср. места массовых захоронений) после прошедшей грозной войны заняло, кажется, прочно свое место в литературном языке. Во всяком случае, «Большой академический словарь» и новое издание «Малого академического словаря» приводят глагол захоронить без стилистических помет. Ср. у современных писателей: «— Это ... наши могилы, — глухо сказал он. — Мы пробивались тут с Пархоменко да с Ворошиловым и захоронили своих» (Фадеев. Молодая гвардия); «—По дороге, бедняга, сел отдохнуть и заснул как убитый... И чуть мы его не захоронили заживо» (К а з а к е в и ч. Весна на Одере); «— Этим маскам по две тысячи нет. Они были сняты с лиц умерших и тоже захоронены» (А. Кожевников. Живая вода).

А сколько уже было сломано копий в борьбе со словами боевитый, боевитостъ! «Дается хождение ужасному слову боевитость», — с возмущением писал К. Федин. К нему примкнул и К. Паустовский. «Ко многим словам,— откровенно признавался он, — таким, как поприветствовать, боевитый (их можно привести много), я испытывал такую же ненависть, как к хулиганам».

Очевидно, что нормативная оценка отдельных, конкретных слов не может основываться на субъективном восприятии и эмоциональных суждениях писателей (пусть даже весьма авторитетных). Судьба каждого слова индивидуальна, прихотлива и изменчива. К тому же вкусовой пуризм, в основе которого, как справедливо замечал советский языковед Г. О. Винокур, всегда лежит не идея, а настроение, — бесполезен. Очень многие новообразования вызывали сначала оборонительную реакцию — гневно осуждались и запрещались. Но предание их анафеме часто оказывалось неразумным и тщетным. Как впоследствии выяснялось, они играли благодетельную для языка роль и постепенно занимали в нем приличествующее им место.

Все ли, однако, так уж благополучно в современной речи? И всегда ли нужно объективистски и равнодушно воспринимать ее, уподобляясь пушкинскому поседелому в приказах дьяку, который «бесстрастно зрит на правых и виновных»? Конечно, нет. В современной речи есть, к сожалению, ряд нежелательных явлений общего порядка. Подобно живому организму, наш язык подвержен заболеваниям, о которых нужно знать, чтобы их вовремя предупреждать и лечить.


Среди них, пожалуй, наиболее опасный и, к сожалению, хронический недуг — это злоупотребление иностранными словами. Именно злоупотребление, а не усвоение иноязычной лексики, которое, как мы уже знаем, неизбежно и в целом обогащает язык. Было бы крайним и нерасчетливым пуризмом браковать без разбору всякое заимствованное слово, непример: время (старославянское), тетрадь (греческое), республика (латинское), пальто (французское), солдат (немецкое), спорт (английское) и т. п. К. Чуковский в книге «Живой как жизнь» вспоминает такие интересные эпизоды со словами водомет и фонтан, зодчий и архитектор:

«Взять хотя бы слово водомет. Я читал в одной школе рассказ, где это слово встречается дважды. Иные школьники не поняли, что оно значит (двое даже смешали его с пулеметом), но один поспешил объяснить:

Водомет — это по-русски сказать: фонтан.

Фонтан (это слово заимствовано из итальянского языка. — К. Г.) они приняли за русское слово, а водомет за чужое.

Или другое слово: зодчий. Коренное старорусское слово, крепко спаянное с целой семьей таких же: здание, создатель, созидатель, зиждитель и т. д.

Но (это было в 20-х годах) прохожу я как-то в Ленинграде по улице Зодчего Росси и слышу, как один из юных сезонников спрашивает у другого, постарше: что это такое за зодчий?

Зодчий, — задумался тот,—это по-русски сказать: архитектор.

Было ясно, что русское зодчий звучит для них обоих чужим звуком, а иностранное (с греческим корнем, с латинским окончанием) архитектор воспринимается как русское».

Но речь у нас идет, естественно, не о таких иноязычных словах, прочно освоенных русским языком. Хотя и сейчас встречаются (правда, уже не часто) люди, обуреваемые страстным и, конечно, несбыточным стремлением освободить наш язык вообще от иноязычных слов. Один такой фанатичный ревнитель чистоты русской речи в письме в газету предлагал отказаться от слова конституция (оно восходит к латинскому языку) и вернуться к старому термину «Русская правда» (так, как вы помните, назывался свод законов в Древней Руси).

Однако среди заимствованных слов есть, действительно, множество таких, которые имеют смысловые соответствия в самом русском лексическом фонде, а поэтому их применение не вызвано острой необходимостью. И особенно печально, когда эти «ученые», и претенциозные словечки начинают, подобно эпидемии, распространяться в живой, разговорной речи, оттесняя полнокровные и самобытные русские слова.

Вторжение этих нежелательных гостей, приходящих не вовремя и не к месту, вызывало и вызывает естественный и оправданный протест. Так, например, поэт А. Блок, осуждая злоупотребление словом дифференциация (уместным в математике, но не в обыденном языке), с горечью писал: «....термин необычайно бездарный, пущенный в ход людьми, не чувствующими подвижности и прелести русского». Писатели К. Чуковский, К. Паустовский, Б. Тимофеев и другие возмущались неоправданным употреблением таких слов, как апробация, пролонгировать, лимитировать, функционировать и т. п.

Плохо, когда лектор-международник, выступая перед молодежной аудиторией, не может выйти из плена модных иностранных слов: коллизия, элита, доминировать, гарант, превалировать и т. п.

Нельзя забывать мудрые слова В. И. Ленина: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или недостатки или пробелы?» (Поли. собр. соч., т. 40, с.. 49).

К сожалению, в последние годы злоупотребление иноязычной лексикой не ослабло, а усилилось. Слова-пришельцы бесцеремонно вторгаются в живую, разговорную речь. Чего уже теперь тут не встретишь? Супермен и вестерн, буклет и фривей, сервис и оффис... «А хотите ли вы стать хайкером? — с иронией пишет в «Литературной газете» от 27 февраля 1980 г. языковед Ю. Костинский.— Или глобтроттером? Не требуется ли вам рефъюдж? Хайкер это путешественник, глобтроттер — он же со стажем, рефъюдж приют (все англицизмы)».

Распространению иноязычных слов может способствовать и небрежное, неразборчивое отношение к переводу иностранной литературы. Конечно, при переводах для создания местного колорита обычно используются слова-экзотизмы, но и здесь ведь необходимо чувство меры. Вот как пародируется «стиль» современных переводчиков в «Литературной газете» от 22 октября 1974 г.: «Мы мчались по каким-то авеню, стритам, бай-стритам, дистрактам и риверсайдрайвам. Кругом праздно шатались хиппи и денди, супермены и менеджеры, стоперы, снобы и скауты, аутсайдеры и оффсайдеры, иуды-страйкбрейкеры (проще говоря, скебы), спикеры и спинакеры. Было душно и стрессно. Нестерпимо воняло допингом и демпингом».

Бесконтрольный импорт слов наносит урон русской речи. Вредная мода распространяется даже на тех, кто в силу профессии, казалось бы, должен стоять на страже и защищать родной язык от нашествия чужеземцев. И это дурно не только потому, что отважный читатель, который рискнет все-таки пробиться сквозь дебри заумной «иностранщины», будет вынужден бесконечно лазить по словарям и терять драгоценное время. Излишнее гостеприимство по отношению к бойким словам-агрессорам вступает в противоречие с духом патриотизма и защитой национальных культурных ценностей.

Отвечая на вопрос корреспондента «Ленинградской правды», крупный советский лингвист, профессор Ф. П. Филин говорил: «... богатство словообразовательных возможностей русского языка используется у нас до обидного мало. Больше того, даже те открытия, которые принадлежат нашим ученым, потом часто именуются по- английски (например, праймер вместо первоначального русского наименования — затравка)».

Важно подчеркнуть здесь, что борьба со злоупотреблением иноязычными словами — это не борьба одиночек, не проявление индивидуального вкуса писателей или ученых. Их призывы поставить заслон против вторжения слов-захватчиков находят горячее сочувствие и поддержку в широких кругах нашего общества.

Злоупотребление иноязычной лексикой — не единственный порок современной речи. Тревожное положение усугубляется и тем, что в наш век расцвета науки люди стали как бы стыдиться говорить просто. «Красивые слова у техники!..» — заметила как-то Мариэтта Шагинян. И действительно, в научной лексике есть притягательная сила. Давно прошло то время, когда слова проблема, принцип, тенденция, привилегия считались, как отмечено в Словаре Ушакова, книжными. Теперь они вошли в общелитературную речь. И в этом процессе нейтрализации, как говорят лингвисты, нет, конечно, ничего дурного и противоестественного.

Нарушение стилистических норм происходит в тех случаях, когда слова науки и техники обесцениваются, применяются не к месту и не в свойственном им значении, когда утрачивается то чувство «соразмерности и сообразности», которое, по словам Пушкина, служит главным мерилом художественного вкуса.

В погоне за наукообразностью изложения, за ложно понимаемой красотой стиля рождаются ненормативные и даже нелепые употребления и сочетания слов. Например, книжное слово плеяда, восходящее к древнегреческой мифологии, в литературном языке принято применять по отношению к группе выдающихся ученых, поэтов, писателей, музыкантов, полководцев и т. п. В газетах же мы встречаем такие «перлы»: плеяда кулинаров, плеяда баскетболистов и даже... плеяда тракторов и плеяда коров (форум животноводов района).

Портной в ателье чурается старого и простого слова размеры, он выражается теперь «по-научному»: параметры воротника. Становится неловко, когда слышишь, как серьезный ученый говорит другому: «Так встретимся в районе пяти часов». Спортивные комментаторы прежде вносили поправки в таблицу чемпионата, потом — коррективы, а теперь ультрасовременно — коррекции! Некоторые работники загсов вместо простых, теплых слов жених и невеста прибегают к уродливому «канцеляриту» — брачующиеся. Так и тянет сказать о них словами персонажа из чеховской «Свадьбы»: «Они хочут свою образованность показать...»

В романе В. Липатова «Игорь Саввович» («Знамя», 1977, № 9) есть такой монолог: «— Кстати, ты заметила, что все дворники и сторожа теперь употребляют слово «ассоциация». Наш, например, вчера увидел меня, подходит: «Драсте, Саввич! По - ассоциации вспомнил: надо три рубля до получки!» К сожалению, не только дворники и сторожа, но и некоторые дипломированные специалисты находятся во власти этой псевдонаучной языковой моды. Случается, что говорящий, и даже пишущий, не знает толком значения употребляемого им мудреного, но модного словечка. Сторонник ясного и точного языка, Л. Толстой писал: «Если бы я был царь, то издал бы закон, что писатель, который употребил слово, значение которого он не может объяснить, лишается права писать и получает сто ударов розог».


Есть в современной речи и другая дурная мода. Совсем иного, так сказать, сорта. Наряду с научными терминами и псевдонаучными словечками, чуть ли не вперемешку с ними, в разговорной речи замелькали слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Причем их применение вовсе не вызвано каким-то особым отношением к обозначаемому предмету. В троллейбусе вам скажут: «Передайте билетик». Именно билетик, а не билет. К продавцу обращаются: «Взвесьте колбаски, ветчинки». В столовой слышишь то и дело: сметанка, компотик, киселёк... В библиотеке читатель говорит: «Я возьму эту книжечку». И берет в руки толстенный том. «Уютненько у вас»,—небрежно бросает гость малознакомой хозяйке. «Симпатичненько вчера посидели», — вспоминает серьезный и уже далеко не молодой мужчина. Понаблюдайте за современной речью в непринужденной обстановке, и вы услышите сотни таких слащавых слов.

Откуда они? Как появились в наш серьезный, рассудительный век эти билетики, колбаска, компотик, уютненько, приветик и другие манерные словечки, свойственные приторно-вежливому, или, как прежде говорили, «галантерейному», обхождению? Может быть, в них теперь заключена как бы доверительная фамильярность, придающая раскованность обиходной речи? И эта раскованность, возможно, возникла как реакция на сухую строгость научного и официального языка? Как бы то ни было, увлекаться этой вроде бы и безобидной модой не следует. Ни высокопарность, ни развязность не украшают нашей речи. Подлинно литературный слог чужд крайностей.


Теперь о молодежном жаргоне, вернее, о жаргонной лексике. Дело в том, что в наше время практически нет жаргонов в узком, буквальном смысле этого слова. В прошлом социальной основой жаргонов (т. е. обособленных и замкнутых речевых систем) являлись деклассированные элементы или представители келейных, засекреченных профессий (воровской жаргон, жаргон нищих, торговцев-офеней и т. д.). Непонятный неискушенному слуху набор словечек создавался обычно с целью конспирации, сохранения тайны ремесла. Такие жаргоны умерли, исчезли вместе с породившим их общественным укладом.

Жаргонная лексика современной молодежи подробно исследована и описана в работах советского языковеда Л. И. Скворцова, в том числе и в его интересной книге для учащихся «Культура языка — достояние социалистической культуры» (М., Просвещение, 1981). Позволю себе поэтому ограничиться лишь кратким изложением сути дела.

Жаргонные слова в устах молодежи — явление далеко не новое. Так было и в старой бурсе (почитайте «Очерки бурсы» Н. Г. Помяловского), и в семинариях, и в дореволюционных гимназиях. Психологической основой появления молодежных словечек, видимо, служит извечное стремление «детей» хоть в чем-нибудь противопоставить себя «отцам», желание подчеркнуть свою взрослость, мнимую независимость поведения и суждений. Это проявляется в одежде, в манере держаться, в обращении друг с другом и, конечно, в языке. Возрастные различия в наборе слов были раньше, есть и теперь. Пожилой человек скажет машина, подростки, как будто из озорства, называют автомобиль конем или телегой, а иногда и тачкой!

Как правило, жаргонные слова преходящи и недолговечны. Подобно пене, они вскипают, бурлят, а затем оседают и уходят в небытие. После гражданской войны во времена разрухи и массовой беспризорности распространились жаргонизмы буза, лафа, клифит и т. п. Теперь о них мало кто помнит. На моей памяти в речи школьников и некоторых взрослых еще встречались такие жаргонные выражения, как сделать на ять, на большой палец, на большой медвежий коготь и т. д. Их время тоже прошло. Взамен им появились новые модные, «стиляжные» словечки: железно, потрясно, хилятъ, корочки, химичить, балдеть, балдеж, кадрить и т. д.

Происхождение жаргонизмов различно. Истоки некоторых кроются в диалектах или уже умерших жаргонах. Например, наречие клёво (хорошо) издавна употреблялось в рязанских, тамбовских и владимирских говорах. Многие (маг — магнитофон, мотик — мотоцикл, телик — телевизор и т. и.) представляют собой усеченные или преобразованные общелитературные слова. Другие образованы по фонетическому созвучию. Я, например, долго недоумевал, почему так фамильярно и даже оскорбительно называют подростки отца — ботинком!? Потом объяснили: по созвучию с батя. Бывают случаи, что и сами юноши толком не знают, как понимать то или иное заковыристое словцо. Сколько ни спрашивал, мне так и не удалось выяснить, кто же такая дискобарочка. Та, кто посещает дискотеку и бары?..

Оказывают ли жаргоны и жаргонные слова влияние на литературный язык? Практически нет. Правда, некоторые «осколки» прежних жаргонов проникли в литературный язык и закрепились в нем. Например: двурушник, буквально — «протягивающий две руки за милостыней» (из речи нищих); халтура, буквально — «поминальная служба» (из речи старого духовенства). В наше время проникновение жаргонизмов в общелитературный язык — явление сравнительно редкое. Считают, например, что слово корабел (из речи студентов кораблестроительных институтов) в значении «кораблестроитель» уже обрело права литературного гражданства. Слово же коробка (судно) является, конечно, профессиональным просторечием.

Увлечение части молодежи жаргонными словечками— эта дурная, но преходящая мода, как бы «детская болезнь» в языке. Моды вообще быстро проходят.

Нужно ли бороться с жаргонными словечками и если нужно, то как, каким образом? О необходимости очищения языка от «паразитивного хлама» подобного рода писал еще М. Горький. Конечно, борьба против жаргонизмов не потеряла остроты и в наши дни. Но не нужно думать, что дело выправят грозные окрики и строгие запреты. Ведь запретный плод сладок. Вряд, ли следует поступить и так, как предлагали сами студенты. Однажды в беседе за круглым столом на студии телевидения кто-то из них высказал такую мысль: «Пусть, дескать, специалисты- языковеды разберутся в достоинствах и пороках новых словечек и опубликуют список нежелательных для употребления». Нет, за это специалисты вряд ли возьмутся. Это было бы равнозначно попытке насильственного забвения безумного честолюбца Герострата. Глашатаи ходили тогда по греческим городам и объявляли: «Забыть Герострата!» А что в результате? Все знают имя этого маньяка, сжегшего ради своей славы храм богини Артемиды, но никто не помнит имен строителей храма.

Путь очищения речи от жаргонной шелухи не в диктаторском запретительстве и не в публикации списков «дурных» слов (это только привлекло бы внимание к ним), а в обогащении словарного запаса молодежи истинными ценностями отечественной и мировой культуры.

Итак, современная речь неоднородна и неравноценна. В ней есть образцы литературного, точного и образного слога, но есть и изъяны, порожденные повальной и сомнительной модой. Здесь есть чему подражать и следовать, но есть о чем спорить, от чего предохранять и лечить. И это естественно. Язык не стоит на месте, он живет, развивается, а когда, как говорят, варится сталь — в отходах неизбежен шлак.

Спорить о языковых вкусах можно и должно. Свидетельством этому служит хотя бы та широкая и горячая дискуссия о современном языке, которая уже несколько лет ведется на страницах «Литературной газеты» и ряда других периодических изданий. Но споря о стилистических достоинствах или несовершенствах нашей речи, следует не забывать, что высшим и неоспоримым судьей здесь всегда служит общественное мнение, сам создатель родного языка — русский народ.

К. С. Горбачевич
"Русский язык: прошлое, настоящее, будущее"

https://www.perunica.ru/yazikoznanie/9788-russkij-jazyk-i-ja.html  





Категория: Языкознание

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Коды нашей кнопки

Просто скопируйте код выше и вставьте в свою страничку

Перуница. Русский языческий сайт

Пример баннера